Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Я поручил Обросову в газету написать… Пусть как секретарь комсомольской организации…

— Стоит ли? — Колокольцев нагнулся, взял горсть снега и стал лепить снежок. — По-моему, рановато. Шум поднимем… Для чего?

— А по-моему, не рано, товарищ майор. Во-первых, хорошую идею держать в секрете не будем, а во-вторых — это вроде как наше обязательство.

— Что ж, пусть пишет.

Они вышли на единственную улицу-просеку офицерского городка. Почти во всех домах золотились прямоугольники окон, все крыши были завалены снегом: ни дать ни взять — тихая лесная деревушка. В самом конце улочки даже залаяла собака. Огня не было только в том домике офицеров-холостяков, где жил пока один Глазков.

— Кстати, — вспомнил Колокольцев, — почему Глазкова на собрании не было?

— Сдал смену и ушел, — ответил Русаков. — Говорит, загрипповал.

— Гм… Возможно, конечно. Бывает.

— И потом — он не комсомолец.

— Я знаю. Но обсуждался вопрос, имеющий отношение к его службе. Командир батареи нашел возможность прийти, другие командиры взводов тоже, а Глазков…

— Глазков у нас особая статья, — с усмешкой сказал Русаков. — Чует мое сердце: мы еще хлебнем с ним горя.

— Не понимаю.

— Я сам еще многого не понимаю, товарищ майор. Только чувствую, что хлебнем… Вы понаблюдайте за ним, понаблюдайте…

Колокольцев размахнулся и бросил снежок вперед, вдоль просеки.

— А вы что заметили?

— Одно могу сказать твердо: Глазков очень хорошо знает свои обязанности и их границы. И все, что находится за этими формальными границами, его не интересует. Он пальцем не пошевельнет, если что-то, что он может сделать, находится за этой границей. В общем — отбывает службу. Самым казенным образом.

— Это почувствовал и я, — согласился замполит.

— Ходят кое-какие слухи и относительно его моральных устоев. Но я думаю, что это сплетни, и не хочу распространяться, пока нет доказательств. Разрешите откланяться?

— Всех благ!

Русаков свернул к себе, и Колокольцев пошел дальше один.

Где-то совсем близко скрипнула дверь. В морозной тишине позднего зимнего вечера этот визжащий, тягучий звук был так неожидан и резок, что замполит невольно поднял голову. На противоположной стороне улицы, с крылечка домика, в котором жил Глазков, воровато сбежала какая-то женщина. Невысокая, в белой шубке. Больше Колокольцев не разглядел в снежной синеве ничего. Сбежала и торопливо, не оглядываясь, пошла по тропке впереди замполита.

«Так, так, так… — Он даже остановился, словно не поверив в это внезапное видение. — Вот тут, оказывается, какое дело! Неужели кто-нибудь из наших девушек? Не похоже. Они носят форму».

Сначала он хотел догнать белую шубку, узнать, кто это, — потому что это непременно была чья-то жена, и «штучки» Глазкова пахли большим скандалом. Но ему вдруг стало стыдно. Не потому, что он узнает, кто хозяйка белой шубки, а потому, что ему было бы противно выслушивать ее путаные, сочиненные наспех оправдания. «Лучше поговорю завтра с самим Глазковым… А может, сейчас? Да, сейчас!»

В окошке у Глазкова уже горел свет. Колокольцев постучал. В коридорчике послышались шаги, и Глазков знакомым, недовольным голосом, чуть шепелявя, сказал:

— Ну, чего вернулась?

— К вам можно, Глазков? — спокойно спросил Колокольцев.

— А!.. Это вы, товарищ майор! Прошу.

Командир взвода открыл дверь.

— Можно? — повторил Колокольцев.

— Прошу.

В коридорчике и в полупустой, неуютной комнате Глазкова остро, до приторности пахло какими-то духами. Стол был завален книгами и газетами, постель не убрана.

— Мне сказали, что вы прихворнули, — начал Колокольцев, проходя и осматриваясь. — Заглянул проведать. Извините, что поздно. Задержался на собрании. Как самочувствие?

— Ничего, товарищ майор. Температурю чуть-чуть. К утру пройдет. А ночью, надеюсь, не поднимут.

— Все может быть. Может, не поднимут, а может, и поднимут.

Глазков не выглядел застигнутым врасплох, говорил спокойно, даже чуть с усмешкой. Взял со стола пачку сигарет:

— Курить разрешите?

— Вы у себя дома.

«Кто же все-таки у него был? — в десятый раз задавал себе этот вопрос Колокольцев, глядя, как командир взвода сосредоточенно и слишком долго прикуривает. Наконец сказал:

— Вот что, Глазков: я не знаю и не желаю знать, кто вышел от вас пять минут назад. Но хочу предупредить, пока просто по-товарищески: эти штучки надо бросить!

Теперь Глазков глядел на него прищурившись, не выпуская изо рта сигареты, но ответил по-прежнему очень спокойно:

— Я вас, товарищ майор, не совсем понял.

— Вы прекрасно меня поняли, — твердо сказал замполит. — Не юлите! Вы взрослый человек и понимаете, о чем речь. Короче говоря, я предупредил. Потом пеняйте на себя.

Он поднялся. Глазков продолжал сидеть — аккуратненько пустил к потолку струйку дыма, издевательски-почтительно спросил:

— Значит, любовь в нашем гарнизоне запрещена?

— Любовь — нет. Но вот это, чем занимаетесь вы…

— А если это любовь?

— Не похоже.

— Вы угадали, товарищ майор, не похоже. Так складывается обстановка. Я тут ни при чем: инициатива принадлежит не мне.

— А насчет связисток тоже не ваша инициатива? Ваши приставания Никоновой совсем не нравятся.

— Значит, нравятся чьи-нибудь другие?

— Не думаю. В общем, так или иначе вы мое мнение на сей счет знаете, — холодно сказал Колокольцев.

— Да ведь знать-то… — голос Глазкова был сейчас совсем другим — горьким и искренним. — Со скуки сдохнуть можно! У других — Дома офицеров, город, клубы, кино…

— Кому-нибудь надо служить и здесь.

— Надо. Но и совесть тоже надо иметь.

— То есть?

— Менять людей… Отслужил в такой дыре пару лет — получай другое место. А вместо тебя пусть кто-нибудь из крупного гарнизона…

— Проект не без недостатков. Но претензии по существу справедливые.

Глазков зло усмехнулся:

— От этого