Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Значит, вы твердо настаиваете: или вы, или Свешников!

— Настаиваю! — торжественно подтвердил Глазков. — Или я, или Свешников. Вы, надеюсь, понимаете, что нам будет трудно вместе. Но даже не потому… Я настаиваю на этом в интересах боевой готовности…

— Ах, Глазков, Глазков! — командир дивизиона вздохнул. — Год без малого вы у нас служите, но изучил я вас основательно. Великий вы мастер делать из любого пустяка неразрешимую проблему. А хоть раз вы на себя со стороны посмотрели? Покричать на людей любите. Помните, как летом во время тревоги на Федосова наорали? Парень весь дрожал с перепугу и все на свете перепутал… Вы не орите, вы помогите разобраться, покажите… Федосов вас испугался, а Свешников нет. Вот вы, извините за грубость, ж взвились, как на пружине: «Или я, или он!» А если каждый на своем месте?

— Я полагаю, что авторитет командира…

— Опять за свое! Свой авторитет вы сами создаете и сами его теряете — запомните это! Я, конечно, могу Свешникова вызвать, приказать ему: уважай старшего лейтенанта Глазкова. Он ответит: «Есть уважать старшего лейтенанта Глазкова!», а уважать не будет. Авторитет по приказу не создается. И заберите свой рапорт… Несолидно. Как ты думаешь, Дмитрий Федорович?

В принципе Колокольцев был с командиром дивизиона согласен. То, что произошло между Глазковым и Свешниковым, в армии вещь не новая: молодежь приходит гордая, привыкшая к независимости и самостоятельности, еще не понимающая сущности армейской дисциплины — многие из новобранцев расценивают ее требования как притеснение личности, лишение элементарной свободы. В этих условиях повиновение старшему должно быть основано на сознании, что это необходимо всей армии. Но Глазков в старую форму вкладывал и старое содержание, ему нужно было повиновение ради повиновения, власть доставляла ему удовольствие, а не напоминала об ответственности, и замполит начинал это понимать. Слушая сейчас разговор командира дивизиона с Глазковым, он — уже не первый раз — задал себе вопрос: а почему, собственно, Свешников, человек, имеющий специальное образование, оказался в стартовом расчете, а не там, где он мог бы свои знания применить с большей пользой? Может быть, в этом и кроется одна из причин его равнодушия к занятиям, его стычек с командиром взвода?

— Если говорить отвлеченно, товарищ подполковник, то вы, конечно, правы… Случай пререкания — недостаточно веская причина для того, чтобы так ставить вопрос, как ставит его Глазков: «Или я, или Свешников!» Но в данной ситуации… Рапорт Глазкова пусть пока, останется. — Колокольцев поднял голову, посмотрел на командира взвода: — Мы тут разберем детально и решим.

Тот поднялся:

— Понятно. Разрешите идти?

— Идите, — кивнул Гришанин и, когда Глазков вышел, исподлобья посмотрел на замполита: — Пока ничего не понимаю.

— У нас в радиотехнической батарее есть штатное место?

— Есть на СРЦ, у Люльева, — сказал Гаевский. — Но какое это имеет отношение?..

— Надо перевести Свешникова туда.

Гришанин, собиравшийся было закурить, положил папиросу обратно в коробку и зло посмотрел на замполита:

— Выходит, ублажить Глазкова?

— Нет. Помочь Свешникову.

Гаевский откинулся на спинку стула:

— Филантропия! Пусть служит там, куда его поставили.

— Эта теория давно себя изжила, уважаемый Сергей Сергеевич, — с изысканной любезностью обернулся на его слова Колокольцев. — Надо использовать человека там, где он даст больший эффект. Извините за прописные истины, но труд должен быть удовольствием. И по мере возможности — даже в армии.

Он не заметил, что Гришанин смотрит на него с любопытством и как-то по-новому.

— Между прочим, — тоже весьма любезно ответил начальник штаба, — в расчете станции разведки и целеуказаний, куда вы предлагаете перевести Свешникова, не менее, чем в стартовом, необходима дисциплина.

Колокольцев согласился:

— Разумеется. И я не буду ставить вопрос так, как ставил его Глазков: или вы принимаете мое предложение, или я подаю в отставку. Просто я прошу все взвесить, если мое мнение что-нибудь значит.

— Диплома-ат! — неожиданно весело протянул командир дивизиона. — Ну и дипломат! Только вот что: возьмет ли твоего Свешникова Люльев, а?

— Я с ним поговорю.

Судьба Свешникова была в чем-то очень схожа с судьбой замполита, за исключением только одного — Колокольцева не судили. Но была безотцовщина, были семь классов, техникум, мать, которая уже не справлялась с сыном, свирепый отчим, побег на фронт в сорок первом шестнадцати лет, всякие «этакие штучки» и лишь в сорок четвертом — начало настоящей военной службы.

В прошлом году весной он ездил в отпуск — далеко, на свою родину, в Хабаровск. И хорошо помнит, как в который раз удивлялся и покачивал своей седой головой его старый школьный учитель Владимир Васильевич Беляков: да неужто этот майор и есть тот самый «разбойник» Митька Колокольцев, тот самый Митька Колокол, у которого отца-пограничника убили на Хасане и на которого мать, вышедшая снова замуж, почти не обращала внимания? Да, тот самый! И его сделала таким армия. Это факт. И наверно, поэтому решил Митя Колокольцев в благодарность за все остаться в армии навсегда — пока сможет приносить своей службой пользу.

Сидел ли он на губе? Сидел. И не единожды. Беседовали ли с ним комиссары и политруки, комсомольские секретари и отделенные командиры? Беседовали. И круто, и ласково. И прежде всего — старались найти в нем что-то хорошее.

Где теперь Пал Палыч Рябухин — замполит их батальона в первый послевоенный год? В отставке. Живет где-то под Москвой. И едва ли помнит о солдате их разведвзвода Колокольцеве — сотни таких прошли через его руки за время службы. А вот он, Дмитрий Колокольцев, помнит его и не забудет никогда. Он, Рябухин, поставил его на путь истинный, он помог ему понять истинную красоту службы, познать удивительно гордое и сладостное чувство исполненного долга. А началось даже не с нарядов, а с ареста, когда лично командир батальона дал Колокольцеву десять суток за неподчинение командиру взвода. Вот тогда-то, после того как Колокольцев вышел с гауптвахты, состоялся этот памятный и долгий разговор с замполитом.

В волосах Рябухина тусклым алюминиевым налетом поблескивала седина, маленькие, серые, всегда добрые глаза были на этот раз холодными и жесткими.

— Мальчишка