Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

признания, товарищ майор, никому не легче. Спасибо, «пулька» да «козел» выручают. — Он кивнул на разбросанные по столу костяшки домино. — Вчера посидели и не заметили, как пять часов угробили.

— Это очень точно насчет того, что угробили, — внимательно посмотрел на него Колокольцев и снова сел. — Ильфа с Петровым читали?

— Читал когда-то.

— Спасение утопающих дело рук самих утопающих.

— Это не ново. Вот мы и спасались. — Глазков сгреб к себе поближе домино и стал неторопливо складывать костяшки в деревянную коробочку. — Откровенно вам, товарищ майор, скажу: еще год — больше не выдержу.

— Сбежите?

— Не сбегу, но что-нибудь придумаю. А то и остатки молодости в этом лесу пройдут. Совсем одичаешь.

Колокольцев слушал командира взвода, внимательно смотрел на него — молодой, сильный, внешностью, как говорится, бог не обидел, а вот в душе… В комнате — ералаш, грязь, никакого порядка.

— Одичать можно и в Москве, — мрачно сказал он, доставая папиросу.

— Эти рассуждения мне, товарищ майор, уже давно известны. Все это — теория. А на практике… Нет, вы меня не уговорите и не убедите. В конце концов я имею право на приличную жизнь. — Глазков швырнул коробку с костяшками домино на кровать. — Понимаете? Нормальную человеческую жизнь с элементарными удобствами шестидесятых годов двадцатого века — века космических полетов и атомной энергии!.. Вот что мне нужно. Человеческую жизнь! Человеческую!

— Жизнь человеческая, — спокойно и даже как-то вяло сказал замполит, — понятие очень широкое. И в него можно вкладывать самый различный смысл.

— Я вкладываю в него самый простой смысл, — огрызнулся Глазков. — То, на что я имею право как советский человек. Как советский офицер! — Глазков прикурил от сигареты следующую. — И я лично дал себе слово, что служу здесь максимум еще один год. Вот этот, одна тысяча девятьсот шестьдесят шестой!

— А потом на пенсию?

В этом вопросе замполита была откровенная насмешка, но Глазков ответил, как и раньше, вызывающе-спокойно:

— В академию. Разве я не имею права? По службе у меня все в порядке. На всех проверках хорошие и отличные оценки. На здоровье тоже не жалуюсь…

— А если и после академии вас пошлют служить именно сюда?

— Сюда уже не пошлют, товарищ майор.

— Ну, куда-нибудь вроде этого места?

— Это будет не скоро, что-нибудь придумаю.

Колокольцева удивляли не столько мысли и убеждения Глазкова, сколько откровенность, с которой он их высказывал, и замполит старался понять, какой здесь расчет. Наверное, самый простой: вызвать к себе неприязнь, желание отделаться от него любым путем. Пусть, мол, знают, какой он есть, пусть знают все его нутро — постараются побыстрей от него освободиться. Но одновременно замполит думал и о другом — о том, в чем Глазков был, по существу, прав: молодым холостякам-офицерам действительно трудновато жить в таких гарнизонах, как этот: батарея — позиция — столовая — холостяцкая комнатушка — столовая — позиция — батарея. Ежедневный круговорот, из недели в неделю, из месяца в месяц. Если некрепок духом — и запить можно. А уж «козел» и «пулька» — самая обыкновенная и естественная в таких условиях вещь. Он еще не знал как, но точно знал, что такой порядок надо ломать, надо что-то придумывать, потому что все это — благодатная почва для разных ЧП: люди — не машины, у них есть нервная система, сердце, духовные запросы. И если все пустить дальше на самотек, Глазков, например, наверняка не выдержит.

Колокольцев поднял на командира взвода глаза — тот сидел хмурый и, прищурившись, глядел, как с конца сигареты поднимается кверху, к низкому потолку, голубовато-сизая струйка дыма. Потом Глазков сказал:

— А офицерский рабочий день? Формально — как у всех, семь часов. По теории… На партсобраниях говорят, на совещаниях говорят… Только все равно — вкалываешь с подъема и чуть ли не до самого отбоя. Справедливо? Законно?

— Когда боевое дежурство…

— Когда дежурство — это ясно, — бесцеремонно перебил замполита Глазков. — А когда нет дежурства?

— Мало доверяем сержантам.

— Тоже разговоры!

— А что вы сами можете предложить, чтобы улучшить дело в этом смысле?

— Не задумывался! У меня, товарищ майор, своих забот хватает. Об этом начальству положено думать. И вам, как замполиту.

— Правильно, конечно, начальству положено, — теперь усмешка Колокольцева была горькой. — Только мне казалось, что начальство и нянька — это вещи разные… Мне казалось, что молодым людям вашего возраста няньки уже не нужны. Но — ошибся, и спасибо вам за науку.

Командир взвода яростно ткнул сигарету в пепельницу, так, что, кажется, обжег пальцы.

— Да при чем здесь нянька! Няньки нам не нужны. Но элементарное внимание… И никакой науки я вам не преподал…

— Я серьезно: спасибо за науку. Разговор был для меня весьма полезным, — повторил Колокольцев. — Во многих смыслах. А насчет белой шубки подумайте серьезно: дело может кончиться очень плохо.

Ирина ждала его, Димка уже спал. На столе стояли закрытый полотенцем чайник, посуда. В комнате было тепло, уютно и светло.

Он хотел было так, словно бы между прочим, спросить жену, у кого это здесь, в городке, белая шубка. Но потом решил не спрашивать: от того, что он узнает это, положение не изменится. Лучше уж не знать.

5

Наконец Гришанину вместе с Юркой удалось выбраться в лес. Они вышли из дому, едва только рассвело, но все-таки были не первыми: кто-то уже проложил ровную лыжню по синему снегу — от просеки прямо в глубь сосняка. Наверно, кто-нибудь из стосковавшихся по лыжам офицеров.

Юрка еле тащился, часто останавливался, глядя вверх на деревья, не появится ли где-нибудь рыжий беличий хвост, разглядывал птичьи следы, кустики, и Гришанин не торопил его, потому что ему самому некуда было спешить. Совсем наоборот — было приятно медленно идти по снегу в тишине и смотреть, как впереди ползет на своих коротеньких широких лыжах восьмилетний первоклашка-сын.

Дивизион сдал очередное дежурство, провел регламентные работы, и жизнь стала входить