Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Э-э! Не о том я говорю! Я про другое. Спутался он с этой…

Колокольцев перебил его:

— А может, нам лучше не вмешиваться? Дело-то ведь тонкое.

— Дело тонкое, — согласился Иван Фомич. — А говорится-то как? Где тонко, там и рвется. Только не в этом моя беда, Митрий Федорыч. Тут, конечно, пусть они сами разбираются. Только доведет его эта Валерия, поверьте моему слову, так они долго не протянут. И встревать в их дела я не буду. Пробовал — не помогает. Пусть сами расхлебывают. Глядеть тяжко — вот что… И к тебе я, Митрий Федорыч, не с ихней бедой пришел — со своей. Похоже, что обманул я своего Петьку один раз, нехорошо обманул. Еще когда война шла, в первый год… Точно — обманул, а сказать теперь боюсь. За советом к тебе пришел: как быть?

— Рассказывайте. Все, что от меня зависит, сделаю.

— Закурить у вас тут можно?

Колокольцев достал пачку сигарет, протянул Ивану Фомичу, взял себе. Потом зажег спичку. Отец Гришанина прикурил, затянулся раз-другой.

— Сынок у Петьки был. Тоже Юрочка. Сорокового года. И жена — Татьяна. Молодые они женились: ему двадцатый шел, а Тане восемнадцать. Как война началась, он — на фронт, а Татьяна с сыночком ко мне приехали. На станции Горбачево я работал — это с Орла на Тулу ветка — вагонным мастером. А в августе при бомбежке погибли они… Татьяну нашли, убитую, а Юрочкина тельца… Под кирпичами Татьяну нашли, кубовая обрушилась от бомбы. Похоронили честь-честью. И Пете я, конечно, эту весть сообщил горькую. Что, дескать, и Таня и Юрочка, оба в тот день, бедные, при той, значит, бомбежке, смерть свою нашли… — Иван Фомич затянулся, часто мигая, сунул недокуренную сигарету в пепельницу. — А время-то прошло — и сомнения у меня начались: тельца-то Юрочкина не нашли! Может, он жив остался? Вот и грызет меня с тех пор и грызет. Двадцать с лишним лет грызет. Снится часто. А сказать Пете боюсь. Может, сказать. Будь что будет, а?

— Нет, Иван Фомич, говорить ему ничего не нужно. — Колокольцев тоже погасил сигарету. — Не нужно говорить. Теперь ничего не вернешь. А ему только новое горе принесете. Лет-то сколько прошло!

— Двадцать пять чистых.

— Пусть все останется, как было. Петр Иваныч горе свое пережил. Зачем же все сначала?

— И то правда, — вздохнул Иван Фомич. — А может, запросить куда? Находятся люди-то! До сих пор находятся!

— Это я сделаю. Вы разрешите?

— Господи! Да какое ж тут разрешение надо, Митрий Федорыч!

— Тогда договорились. Я запрос пошлю куда надо. А вы сыну о нашем разговоре и вообще об этом деле — ни-ни!

— Понимаю, понимаю. — Иван Фомич поднялся. — Один буду свой грех тяжкий нести, один буду терзаться — Петю беречь надо, ты, Митрий Федорыч, верно говоришь. А уж если что узнается, тогда посоветуемся.

Колокольцев, проводив его, вернулся к себе, долго молча стоял у стола, глядя через всю комнату в окно, за которым тяжело шумел осенний сосняк, и думал, какая же тяжесть столько лет лежит на сердце у этого старика. А ведь нужны силы, — и немалые силы! — чтобы ее нести.

Ирина пришла, когда уже совсем стемнело, разделась, села к столу:

— Завтра или послезавтра понадобится машина.

— Уже? — спросил Колокольцев, откладывая газету.

— Похоже. Я думаю, лучше отвезти Олечку на день раньше. А то по таким дорогам, если понадобится срочно…

Все, за что бы Ирина ни бралась, она делала серьезно, толково и благоразумно, и это очень нравилось в ней Колокольцеву.

— Хорошо, — кивнул он, — машина будет.

— Самого Ухалова, конечно, не отпустят?

— Боюсь, что нет. Мы же на боевом.

— Тогда поеду я. Подожду там. А в случае чего переночую в школе у Галины Васильевны.

— Поезжай, правильно.

После чая, пока Ирина мыла посуду, Колокольцев играл с Димкой в шахматы, а когда Димка лег, они сидели за столом друг против друга и слушали последние известия.

— Кажется, день прошел мирно, — сказала Ирина, когда диктор прочитал сводку погоды. — И на том спасибо!

Очень часто Колокольцеву было жаль жену. Не свяжи она свою судьбу с ним, была бы у нее совсем другая жизнь, хотя неизвестно, была ли бы она ею довольна.

Поженились они четырнадцать лет назад, в пятьдесят втором. Он служил, она… Она была просто его женой: в институт после школы не попала, а выйдя замуж, вообще перестала о нем думать — занялась вязанием, шитьем, их маленьким домашним хозяйством. Все шло лучше не надо: большой город, маленькая, но удобная и отдельная квартира, приличный климат. Но уже через год Колокольцева перевели на север: молод, детей нет, все впереди. Перевели с повышением — помощником начальника политотдела по комсомолу. Он не имел ни права, ни оснований возражать: приказ есть приказ, но Ирине не мог сказать об этом несколько дней и дождался того, что она узнала обо всем от кого-то из офицерских жен.

Весь вечер в тот день она тихо плакала и молчала. И это было для него еще тяжелей. Ночью он лежал и думал: может, пойти утром к начальнику политотдела и отказаться? Искал повод для отказа, но ни одного мало-мальски подходящего, убедительного не находил. Ну что ж из того, что Ирина здесь родилась и прожила двадцать лет? Разве не так у других? Разве единственные дочери никогда-никогда не уезжают от своих родителей?

К новому месту службы они добирались долго — самолетами и пароходом. Всю дорогу Колокольцев мечтал только об одном: чтобы гарнизон оказался поприличнее и Ирине была бы там хоть какая-нибудь возможность работать. Но их не ждали парки и асфальт, клубы и кинотеатры. Не ждала и отдельная квартира. Снег, снег, снег — по самые крыши маленьких деревянных домиков, похожих на землянки военного времени, долгая, с длинной полярной ночью зима и короткое лето, совсем не похожее на лето.

Весной, в апреле, у них родилась девочка — Марина, а восемь месяцев спустя, в декабре,