Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

просмотрел сопроводительные документы Свешникова, наклонился к Колокольцеву и изящным своим мизинцем с длинным полированным ногтем подчеркнул какое-то слово:

— Обратите внимание.

У Свешникова была судимость. Указана статья и срок — два года.

— Удивляюсь, — пожав плечами, по-прежнему негромко продолжал Гаевский, — куда там смотрели!

Где это «там», Колокольцев не понял, только мог догадываться: в военкомате. Но судимость есть судимость, с таким «хвостом» направлять человека в зенитно-ракетные войска — с формальной точки зрения, разумеется, — было не совсем желательно: тут нужны дисциплинированные, идейно крепкие люди, без единого пятнышка в биографии.

Свешников, видно, сразу понял, о чем идет речь, и, когда Колокольцев словно ненароком взглянул на него, встретил его прищуренные холодные глаза и улыбку, в которой было, казалось, только одно презрение: мол, все я понимаю и прекрасно представляю, что будет дальше — расспросы, так называемые разговоры по душам.

— Рядовой Свешников Виктор Васильевич, — вызвал начальник штаба.

Свешников лениво поднялся, стройный, высокий, и, глядя в окно, стал молча ждать вопросов — их уже задавали ему тысячу раз.

Гаевский строго, с расстановкой сказал:

— Рядовой Свешников! Вы в армии не первый день и пора запомнить: когда вас вызывают, надо встать и отвечать «я».

Свешников искоса взглянул на него из-под темных красивых бровей:

— Понятно.

— А когда вам дается какое-нибудь приказание или указание, надо отвечать «есть»!

— Есть!

Замполит понял, что сейчас на душе у этого солдата: усталость и ненависть — от бесконечных расспросов, от любопытства, от назойливого уточнения деталей. Все это ему осточертело, он сыт этим по горло и теперь с трудом сдерживается, чтобы не взорваться и не нагрубить.

— Вот тут у вас, рядовой Свешников, — деловито начал Гаевский, — тут у вас сказано, что в июне тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года…

— Минуточку, товарищ майор, — перебил его Колокольцев. — Извините, но я думаю, что эти детали мы выясним потом.

Он чувствовал: чашу нельзя переполнять, надо пощадить самолюбие этого человека, а его сослуживцам совсем не обязательно знать, что он судим и за что судим.

— Вы останьтесь после собрания, Свешников, — повернулся к нему замполит. — У меня к вам личное дело.

Свешников пожал плечами:

— Пожалуйста.

Пополнение было как пополнение — вот что понял тогда замполит дивизиона. Со всеми достоинствами и недостатками, присущими современной молодежи: ранняя взрослость соседствовала у новобранцев с удивительным легкомыслием, практицизм — с беззаветностью романтики, интерес к окружающему миру — с наигранным, театральным скептицизмом. Он не стал доискиваться причин всего этого, они были ему ясны, потому что он знал, что́ им пришлось пережить и о чем задумываться в их девятнадцать-двадцать лет. Колокольцева интересовало и беспокоило другое: какие выйдут из этих людей солдаты, какая смена идет ветеранам, в том числе и ему самому.

Когда все разошлись, они остались со Свешниковым вдвоем — друг против друга — за столом в большой и не очень-то уютной ленинской комнате. Свешников терпеливо ждал, что будет дальше, а замполит разглядывал его, и внешне солдат начинал ему нравиться: высокий, плечи широкие, под гимнастеркой чувствовалось сильное, мускулистое тело. Красивые, серо-голубые умные глаза под черными вразлет бровями.

Как подойти к этому человеку, чтобы не обидеть и вызвать на откровенность?

— Так что с вами случилось-то, Свешников? — спросил наконец Колокольцев.

— Там в документах, товарищ майор, статья есть и срок указан. Все ясно.

— Вижу. Да не разбираюсь я в этом — за что какая статья. А знать я должен.

— Моя статья — за воровство. За хищение социалистической собственности.

Он чуть заметно, но очень горько усмехнулся, опять прищурившись, стал глядеть в черное окно, и было понятно, что самое страстное его желание сейчас — чтобы замполит перестал его расспрашивать и поскорее отпустил.

— А поконкретней?

— За воровство дефицитных радиодеталей. — Свешников решительно повернулся на табуретке, посмотрел на Колокольцева в упор — и тот вдруг увидел в его глазах мольбу. — Товарищ майор! Если я у вас служить не подхожу, пусть меня переведут в пехоту, в стройбат… Куда хотят! Надоело мне: когда, за что, да как, да почему! Не подхожу — откомандируйте, и точка! Подхожу — оставьте в покое. По службе требуйте, а для чего старое дело в душе ковырять? Интересуетесь — запросите, может, вам копию обвинительного заключения пришлют.

Тон его был вызывающим, но Колокольцев постарался сдержаться.

— Хорошо, — сказал он. — Только один вопрос, последний: вы сами-то хотите у нас служить?

— Служить надо, раз призвали.

— Надо — это еще не значит «хочу».

— Ракеты мне нравятся. И технику я люблю.

— Ну что ж… Идите и служите.

Замполит полагал, что Свешникова зачислят в радиотехническую батарею, но попал он к стартовикам, во взвод к старшему лейтенанту Глазкову. Сначала Колокольцев хотел было пойти по этому поводу к командиру дивизиона: неразумно человека, окончившего техникум связи, направлять в стартовый расчет. Но потом передумал: пусть обкатается у стартовиков — там дисциплинка пожестче, и Обросов, командир расчета, дело свое знает.

Недели две спустя Колокольцев решил поговорить с Глазковым — тот сдал смену, и они вместе шли со стартовой в городок. День кончался, солнце стояло низко у горизонта над стеной леса, меж багровых неподвижных облаков, обещавших ветер.

— Вас интересует рядовой Свешников? — как всегда, с вызовом начал Глазков. — Что можно о нем сказать? Не хуже и не лучше других. Привыкает, особого рвения не проявляет, но свое дело старается делать… Что же касается включения в боевой расчет, то ему до этого весьма и весьма далеко.

— Как у него настроение? Дисциплина?

— Особой дисциплиной, товарищ майор, рядовой Свешников не отличается. А относительно настроения… По моему мнению, всякие эмоции подходящи для стадиона или для театра. У нас есть уставы, наставления, внутренний распорядок, инструкции по обслуживанию техники…

Колокольцев понял, что ничего нового о Свешникове он от командира взвода не узнает: тот был еще слишком молод и слишком занят собой.

— Но я