Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Отец еще спал. Он спал на раскладушке возле печки и тихонько всхрапывал. Потом вдруг как-то сразу утих, вздохнул и сердито спросил:

— Петь, ты, что ль?

— Я.

— Чего вскочил-то? Небось только часа четыре.

— Да нет, уже шестой. Я свет зажгу.

— Зажигай. Я тогда тоже вставать буду.

Гришанин включил свет — маленькую лампочку под розоватым абажурчиком из какого-то пластика, потом зажег керосинку и минуту раздумывал, что́ на нее сначала поставить: утюг (погладить рубашку) или чайник. Поставил утюг.

Покряхтывая, отец сел на своей раскладушке, опустил на пол босые ноги и, прокашлявшись, зло усмехнулся:

— Разверзлись хляби небесные! Все, прости господи, шиворот-навыворот пошло.

В его плохом настроении была виновата не погода, и не о ней он сейчас думал. Гришанин прекрасно понимал все и поэтому промолчал. Только вновь — в который уж-раз! — вспомнил свой давний разговор с отцом, дня через три после его приезда сюда.

Отец удивился, увидев, что его сын, майор (Гришанин был тогда майором), утром сам гладит себе форменную рубашку.

— Что Валерия-то? Заболела, что ль?

— Нет. Здорова.

— Так неужто рубаху тебе с вечера погладить не могла?

Гришанин решил тогда отшутиться:

— Тут особый талант нужен. Я это никому не доверяю.

— И щи варить тоже не доверяешь? Или как?

— Щи доверяю.

— И то дело!

— Всякому свое.

— Это точно. Однако я тебе, Петр, вот что скажу. Финтифлюшка она у тебя, понятно? И лентяйка, каких еще белый свет не видывал!..

Что мог ответить отцу Гришанин? Ничего. Только покосился на дверь из кухни в комнату и униженно попросил:

— Не шуми, отец… Не надо. Прошу.

Что-то очень больное и очень давнее было в голосе сына. Иван Фомич пристально — и жалеючи, и презрительно — взглянул на него из-под кустистых, лохматых бровей, примирительно сказал:

— Ладно. Это дело твое.

— Да, мое. И давай договоримся…

— Договорились! — перебил отец. — Молчу. Расхлебывай сам.

И с тех пор он молчал. Но это молчание всегда пугало Гришанина, который хочешь не хочешь, а чувствовал: отец когда-нибудь не выдержит — и взрыва не миновать.

…Иван Фомич молча натянул полосатые шерстяные носки, оделся, вышел в узенький, темный коридорчик умыться.

Когда Гришанин побрился, они сели пить чай, не разговаривая и не глядя друг на друга. За черным окном, по которому бежали и бежали капли воды, по-прежнему лил дождь, шумели на ветру сосны.

— Ну ладно, — отодвинув стакан и взглянув на часы, поднялся Гришанин. — Пойду. — Он надел шинель, долго шуршал плащ-накидкой, расправляя капюшон, заметил возле двери Юркин школьный портфельчик. — Кто сегодня с ребятами едет?

— Сегодня воскресенье. А завтра жена Колокольцева едет.

— Твоя очередь когда?

— Моя в среду.

— Ну ладно, пойду, — повторил Гришанин.

Вся просека была в тусклых, отражающих предрассветное небо лужах, и Гришанин свернул в сторону, под деревья, пошел по засыпанной хвоей, мшистой траве. Показалось, что дождь стал тише — на капюшон и плечи плащ-накидки падали только крупные капли с веток. Остро пахло сыростью и грибами, идти было мягко, как по толстому ковру.

Впереди, то пропадая, то появляясь, смутно маячил за стволами сосен тусклый желтый огонек в окошке проходной, и все равно здесь, среди могучего, глухо шумящего леса, было трудно поверить, что совсем рядом — военный городок с длинной солдатской казармой, с домиком штаба, кухней и столовой, с гаражами, с огневой позицией зенитных ракетных установок. Все это возникает перед Гришаниным каждое утро словно неожиданно — белая аккуратненькая будочка проходной, полосатый шлагбаум контрольно-пропускного пункта, проволочное ограждение, красные черепичные крыши построек.

Заходить в штаб он не стал — прошел прямо на позицию. Небо над темными вершинами деревьев по ту сторону огневой было холодным, каким-то желто-серым. Четко очерченные, чернели сквозь влажный туман силуэты спецмашин, горбатые холмики над укрытиями для расчетов.

Возле самого крайнего из них навстречу командиру дивизиона поднялась высокая фигура в плащ-накидке. По росту Гришанин узнал старшего лейтенанта Глазкова — командира первого огневого взвода.

Глазков взметнул руку к козырьку, доложил.

У него был не очень громкий, чуть хрипловатый голос, и говорил он немного шепелявя. Лицо старшего лейтенанта в тени капюшона казалось усталым и серым, а глаза — темными и тоже очень усталыми.

Гришанин спросил:

— Окопы не затопило?

— Было малость, товарищ подполковник. Но ничего страшного.

— А в укрытиях?

— В укрытиях пока сухо.

— Следите. Дождичек этот, видно, на недельку зарядил.

— Есть следить!

Гришанин пошел вдоль позиции дальше, к кабине командного пункта, слыша, как позади чавкает по лужам огромными сапогами Глазков. Идет и ждет указаний.

Командир взвода не очень нравился Гришанину. Нет, не по службе — по службе к нему редко когда можно было придраться: в лучшие, правда, не рвется, но и в последних не ходит. Не нравился Глазков характером: завистлив, немножко подхалим, немножко наглец, все зависит от того, с кем имеет дело — со старшим или с младшим, а главное — не пропустит мимо ни одной юбки. Правда, тут ему развернуться особенно негде, но, говорят, на прежнем месте службы замечалось такое.

— Вы свободны, Глазков, — не оборачиваясь, сказал командир дивизиона.

— Какие будут указания?

— Указания? — Гришанин остановился, прищурившись, посмотрел на него через плечо: — Инструкция четко определяет ваши обязанности.

— Есть!

В кабине КП сидел один Русаков, инженер-капитан со станции наведения: он был сегодня оперативным дежурным. Уютно горел под низким потолком молочно-матовый плафон, а над столиком — маленькая, под металлическим козырьком, лампочка. Свет тускло отражался в бледно-зеленом, холодно поблескивающем экране отключенного индикатора кругового обзора, в шкалах контрольно-измерительных приборов и сигнальных лампочках, крохотными яркими бликами лежал на черных шариках тумблеров.