Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Колеса шедшего по середине моста тягача были уже на четверть в воде. Кравцов вскочил на подножку, наклонился к окну кабины, взглянул на водителя, мокрого и потного.

— Давай, Лазарев, давай… Осторожненько! Смотри не сядь… Осторожненько!

Бросившись навстречу последнему, замыкающему тягачу (там в кабине сидел Петя Бойченко), Кравцов остановился посередине моста, удивленный и встревоженный глухим, грозовым гулом, который донесся до него сверху по течению реки. Он не сразу понял, что произошло, и только когда тягач Бойченко уже въехал на мост, Кравцов увидел: по реке идет кипящая, играющая грязно-белыми бурунчиками, высокая, в метр, стена воды. Где-то что-то прорвало. Может быть, вышло из берегов и хлынуло вниз, в эту речушку, какое-нибудь дрянное озерцо, которых, судя по карте, там, выше в горах, было не одно и не два.

На секунду он растерялся, соображая, что предпринять. Подумал: сейчас волна ударит и сбросит его вниз, в воду. «Что сделать? Лучше всего…» Растерянно оглянулся. Позади, у вытянувшейся на том берегу колонны, увидел газик Ясного (он все-таки приехал!), осторожно спускающийся к переправе.

Тяжело шлепая по воде, уже залившей мост (были видны только боковые перила), Кравцов побежал к тягачу, вскочил на подножку (тягач-то не смоет!), крикнул:

— Давай, может, успеем!

Они уже проехали на середину моста, когда холодный, грязно-пенистый вал ударил по машине справа, с той стороны, где стоял на подножке Кравцов. Вода залила мотор — он натужно кашлянул и заглох. До противоположного берега оставалось каких-нибудь пятнадцать — семнадцать метров. Желтая жижа бурлила, обтекая капот машины, просочилась в кабину, налилась Кравцову в сапоги. Сверху хлестал и хлестал дождь. «Всё, сели, — зло сказал самому себе командир батареи. — Влипли».

С того берега что-то кричал майор Долгушин. Оказывается, в газике приехал на переправу замполит, а не командир дивизиона. Потом он побежал к тягачу, стоявшему ближе всех к мосту. Ждать дальше на подножке было глупо. Кравцов спрыгнул вниз, в воду. Она была ему теперь выше колен. Перебирая руками шатающиеся перила, тяжело раздвигая мутно-желтый поток, он пошел к берегу. Решение уже было принято — отцепить от последнего тягача полуприцеп, подать тягач задним ходом и вытянуть машину лейтенанта Бойченко на буксире; сама она не выйдет: в моторе наверняка залило свечи.

— Что, Кравцов, сел? — совсем не зло, а даже как-то весело посмотрел на него Долгушин. Замполит понимал, что тот ни в чем не виноват: в долине властно буйствовала стихия.

— Так получилось, товарищ майор. Разрешите принять меры?

— Я уже принял. Полуприцеп отцепляют. Но в общем, действуйте. Ищите жесткий буксир.

— Есть!

Прибежал мокрый по пояс, возбужденный Бойченко, волоча по грязи длинный буксирный трос.

— Не пойдет, — сказал, отряхивая с фуражки воду, Долгушин. — Лопнет.

— А если вдвое?

— Нужен жесткий буксир.

Кравцов оглянулся. Последний тягач батареи одиноко стоял на залитом водой мосту, и казалось, что он не стоит, а плывет по реке. Да, тут, конечно, нужен жесткий буксир.

За руль машины, от которой отцепили полуприцеп, он сел сам и стал медленно, осторожно подавать ее задним ходом к мосту. Рядом в кабине устроился Петя Бойченко. Он глядел через заднее окошко и негромко командовал:

— Левее… Еще чуть-чуть левее, товарищ старший лейтенант. Хор-р-рош!

Кравцов остановил машину, вылез из кабины и опять почти по пояс оказался в воде. Ноги скользили по бревнам настила. На мосту появился Долгушин и с ним человек пятнадцать солдат.

— Цепляйте, мы подтолкнем.

А река продолжала бушевать, и дождь все лил и лил. Солдаты, которых привел замполит, облепили тягач и полуприцеп с ракетой со всех сторон и только ждали команды толкать.

Захлестнувшая мост и стоявшие на нем машины новая волна была для всех, и особенно для Кравцова, совсем неожиданной. Его сбило с ног. Холодный стальной крюк буксира, за который он хотел уцепиться, выскользнул из рук. Глаза залило грязью. Откуда-то издалека послышался громкий резкий голос Долгушина:

— Держись!

В ту же секунду Кравцов почувствовал, что сильно ударился обо что-то головой и что его безжалостно поволокло по мосту, поволокло течением, налетевшей высокой волной. Потом — оглушительно резкая боль в левой руке, яма, полная воды, острые камни под ногами, глухой шум в ушах. Руки запутались в плащ-накидке. Он оттолкнулся от камней ногами, кое-как высвободил правую руку, машинально нащупал пуговку кармана, в котором лежали документы и партийный билет. Кричать он не стал. «Выберусь… Как-нибудь выберусь». Еще одна волна захлестнула его с головой, закружила, ударила ногами о тяжелые скользкие валуны. Он раскрыл рот — теперь уже хотел крикнуть. Но только хлебнул грязной, холодной воды. С тоской подумал: «Глупо… А как же Валюша? Выйдет замуж? Конечно выйдет… Год, другой — и выйдет…» Больше он ничего не помнил. Хотя нет, помнил: какие-то неясные, склонившиеся над ним лица, неразборчивые голоса, боль в левой руке и в ноге. И еще: как ехал сюда в газике Ясного. Но окончательно он очнулся только здесь — уже с перевязанной, замурованной в гипс рукой, с наклейками лейкопластыря на лбу и на правой щеке и с тяжелой, гудящей от боли головой. Кто его спас, кто вытащил из воды, откачал, привез сюда — ничего этого он не знал.

Белая дверь неслышно отворилась. В палату заглянула молоденькая черноволосая медсестра, мельком посмотрела на Кравцова, обернулась в коридор:

— Пожалуйста, зайдите.

— Спасибо.

Кравцов узнал голос жены, сразу почувствовал какое-то смятение, неловкость и одновременно с этим радость. Он хотел чуть приподняться ей навстречу, но боль в левой загипсованной руке оглушила его — он сумел лишь повернуть голову и посмотрел на входящую Валентину с болезненной, виноватой улыбкой. Она была в белом распахнутом халате, очень бледная и, казалось, совершенно растерянная. Под глазами — легкая синева, след плохо, без сна проведенной ночи, на губах — ни капли помады. «Это уж слишком, — подумал Кравцов. — Совсем голову потеряла». Но ему стало приятно, что это именно так: тревога, беспокойство о муже заслонили собой все другие ее заботы. «Значит, любит… По-настоящему…»

— Боже мой…