Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Я приеду в воскресенье. Что тебе привезти?

Кравцов попытался пожать плечами:

— Да, пожалуй, ничего, Валюша. Здесь же все есть. Хотя… Знаешь что? Привези «Вестник ПВО». Все номера за этот год. Я как-то запустил…

— И не жди! — улыбнулась Валентина. — Успеешь, прочтешь. А что-нибудь легонькое, веселое подберу.

Омельчук ждал ее у выхода из здания — стоя на крылечке, поглядывал в небо:

— Погодка вроде налаживается.

— Пора, Володя. Неделю беспрерывно льет.

Дождя уже не было. Между низко летящими, рыхло-серыми тучами появились кое-где по-летнему синие просветы.

— Ну… теперь вы спокойны? — спросил Омельчук, пропуская Валентину по асфальтовой дорожке вперед. — Я же говорил — ничего серьезного!

— Вы считаете, что это — ничего серьезного?

— Конечно, пустяки! Андрей же… Через месяц-полтора он будет как огурчик! Точно вам говорю! Будет как свеженький огурчик! Вернется — и махнете куда-нибудь в отпуск.

Госпитальный сад, через который они шли, переливался золотисто-рыжими, скользящими по земле и по деревьям пятнами солнца. На дорожках грустно желтели опавшие листья. Скамейки на аллее были пусты — только на одной из них, у поворота к проходной, одиноко сидела маленькая женщина — седоголовая, в серо-голубом плаще.

«Антонина Петровна».

Валентина чуть придержала шаг:

— Извините меня, Володя… Вон моя соседка…

— Жена Лагутина? Но… зачем она здесь?

— У Федора Сергеевича было очень плохо с сердцем. Его тоже привезли сюда. Еще вчера. Я, наверно, поеду с ней… В общем — мы доберемся, не беспокойтесь. А вы поезжайте — вам же на службу. Спасибо… И извините, пожалуйста!

— Ну что вы, Валя!

— Поезжайте.

Антонина Петровна очень удивилась, увидев перед собой на засыпанной листьями дорожке жену Кравцова:

— Валя? А вы-то что здесь делаете?

— Андрей… Его привезли прямо с учений…

— Господи! Что с ним?

— Сломал руку. Переправлялись через какую-то речку, его снесло водой… Мог утонуть, если б не солдаты. — Валентина села с ней рядом. — Как Федор Сергеевич?

— Как будто бы ничего. До самого худшего не дошло. Говорят, что опасность миновала. Но — плох, очень плох… Врачи не отходили от него всю ночь. — Антонина Петровна вздохнула: — А у меня ноги словно отнялись. В двенадцать десять урок, а ноги словно отнялись.

— Да какой там урок! Что вы говорите! Никаких уроков! Вам надо домой, полежать, отдохнуть…

— Надо на урок, Валя. Если я лягу, я долго тогда не встану. Я не имею права.

— Глупости! Сейчас мы поедем домой, вместе… Я потом позвоню в школу, все объясню… А сейчас пойду к начальнику госпиталя, — может, даст машину.

— Не нужно. — Антонина Петровна поднялась. — Пойдемте. Я уже чувствую себя значительно лучше. Раскисать нельзя. Вы разрешите только взять вас под руку?

Вдоль пустынной утренней аллеи они медленно — обе с одинаковой болью в сердце, сразу как-то сблизившей их, — пошли по желтым шуршащим листьям к госпитальной проходной.

— Я думаю, что надо послать телеграмму Леночке, — сказала вдруг Антонина Петровна.

— Зачем?

— Чтобы приехала.

— Вы напрасно напугаете ее. Да и Федор Сергеевич… Что он подумает, когда увидит ее? Он же подумает, что все настолько плохо…

— А если… если случится самое страшное? Леночка же никогда не простит мне. Да и я тоже буду казнить себя до последнего дня жизни.

«Она по-своему права. Я права, и она по-своему права».

— Так что, Валя, мы сначала зайдем на почту. Я напишу осторожно, чтобы не напугать… Но пусть Леночка все-таки приедет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

К зачетным боевым стрельбам дивизион Ясного готовился и как к празднику и как к экзамену: они венчали учебный год, подводили итог всему. Уничтожишь цель (а в бою — врага), — значит, не пропали даром ни тренировки, ни учения, ни долгие часы в классах над схемами и приборами. Значит, четко и слаженно работает весь комплекс — командный пункт, разведка, стартовики, станция наведения. Смажешь — все труды пошли впустую, сложный и умный механизм где-то разладился, срочно принимай меры.

Прописная истина. И все-таки майор Долгушин и сам командир дивизиона считали, что напомнить о ней не вредно. Провели партийное и комсомольское собрания, приняли обязательство отстреляться отлично. На служебном совещании проанализировали весь ход прошедших недавно учений, каждый немой пуск. В батареях выпустили стенгазеты, боевые листки, на текущих занятиях работали в самых разнообразных условиях — и ночью, и в защитных костюмах, и при массированном налете авиации «противника». Два вечера подряд Ясный подолгу засиживался у себя в кабинете с лейтенантом Бойченко, который замещал сейчас на стартовой батарее Кравцова.

Кажется, было сделано все, что нужно. Но чувство беспокойства не покидало Долгушина ни накануне, ни в день стрельб. Он с утра обошел весь полигон, заглянул на пусковые площадки, несколько раз побывал у Омельчука и в кабинах станции наведения, наблюдая, как техники настраивают аппаратуру. Но дольше всего был в стартовой батарее: приглядывался к Бойченко, старался понять его самочувствие и, если потребуется, помочь, поддержать.

День начался хмуро, утром все время попахивало дождем, окрестные холмы выглядели однообразно серо и скучно, иногда порывами дул ветер. Но к обеду посветлело, небо очистилось, не по-октябрьски ярко засветило солнце. Выгоревшая осенняя трава на косогорах стала золотой.

Петя Бойченко встретил замполита возле укрытия, доложил, что расчеты ведут подготовительные работы в соответствии с графиком стрельб. Отошли в сторонку, присели на сухую, колючую траву, закурили: Долгушин — папиросу, Бойченко — свою длинную прямую трубочку.

— Как у ребят настроение?

— Боевое, товарищ майор! — весело сказал Бойченко. — Думают показать класс.

— Приятно слышать.

Долгушин сбоку посмотрел на командира взвода. Выбрит, свежий подворотничок, чуть попахивает даже какими-то духами, синие глаза устремлены вдаль —