Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

тщательно, слишком долго и медленно вытирал о тряпку свои большие, заляпанные глинистой грязью сапоги. Наконец он поднял на нее глаза, и то, что она увидела в них, показалось ей мольбой о прощении. Спрашивать ничего не стала, первой подошла к двери в свою комнату, очень тихо сказала:

— Проходите.

Омельчук, хмуря брови, прошел мимо нее, остановился на коврике у порога, обернулся:

— Вы только не волнуйтесь.

— Что случилось?

— Вы только не волнуйтесь, Валя…

Она поняла: что-то с Андреем. Недаром ей было так тяжело и тоскливо весь день, так давил на нее этот грозовой осенний сумрак, глухая тишина и одиночество.

Сев на первый попавшийся стул у стола и совсем позабыв пригласить сесть Омельчука, Валентина чужим, хриплым голосом спросила:

— Что случилось? Он… жив?

— Жив… Конечно жив! — Ей показалось, что Омельчук даже обрадовался: — Конечно жив! Так, ерунда… Вывихнул руку и поцарапал лоб. Там на одной ненормальной речке мост сорвало…

— Где он? — Самое страшное миновало, и Валентина сумела теперь взять себя в руки. — Где он сейчас?

— Его отвезли в окружной госпиталь. Прямо с учений, — сказал Омельчук, садясь на стул около двери. — И поверьте, честное слово, ерунда…

— Вы видели его?

— Я не видел, но майор Ясный…

Валентина встала, колыхнув платьем воздух (Омельчука обдало волной душистого ветра), прошла к туалетному столику, взглянула на часики:

— Сейчас без десяти девять… Я поеду.

— Сейчас не нужно, — спокойно сказал Омельчук, любуясь и ею и ее решительностью и завидуя Кравцову: его любят, о нем беспокоятся…

— Почему? — широко распахнула ресницы Валентина.

— Утром я отвезу вас.

— Почему утром? — упрямо спросила она, чувствуя подступающие к глазам слезы. — Вы понимаете, что вы говорите, Володя? Я должна ехать сейчас, а не утром.

— Вы попадете туда не раньше одиннадцати. Пока до комбината пешком, потом автобус, электричка… вас никто не пустит к нему… Я же говорю: ничего страшного. Просто ерунда, случайность… Если б что, разве я не отвез бы вас сейчас?

Кажется, она ему поверила. Действительно, пока доберешься, будет уже поздно, никто ее в госпиталь не пустит. Но сдалась она не сразу:

— Все-таки я поговорю с врачами…

— Я вижу, вы мне не верите, — печально улыбнулся Омельчук. — Дело, конечно, ваше. Я сказал правду. Майор Ясный хотел сам зайти, предупредить, чтоб вы не волновались. Но у него сейчас комиссия из округа, разбор и так далее… Он попросил меня. Отпустил на полчаса, сразу, как вернулись. — Омельчук поднял на нее усталые, спрашивающие глаза: — Вы мне не верите?

— Хочу верить, но…

— Но не можете?

Валентина кивнула, провела ладонью по глазам, стряхивая слезинки.

— Я вам сказал правду. — Омельчук поднялся. — Вы сможете поехать завтра в семь?

— А если в шесть? — спросила она, с болью глядя на него.

— Нет смысла. Мы выедем в семь и к половине девятого будем там… Хорошо?

— Хорошо, Володя, — покорно согласилась она. — К семи я буду готова.

Внешне Валентина уже успокоилась, лишь изредка прижимала к глазам маленький зеленоватый платочек.

Но, провожая Омельчука до двери, она все-таки не удержалась:

— Володя!

— Да?

— Скажите… Скажите, только правду: вы ничего не скрыли от меня?

— Нет.

Когда он ушел, Валентина долго и бесцельно ходила по комнате, молча стояла у Андрейкиного стола, к чему-то прислушивалась, машинально перелистывала журналы. Еще двенадцать часов ожидания! Двенадцать часов, прежде чем она его увидит… И каждый час — как год. «Нет, надо было ехать немедленно, как только Володя появился. Упросить его, чтобы отвез на мотоцикле. Бросить все, накинуть плащ — и ехать… Антонина Петровна не раздумывала. А я — дура, дура, дура! Испугалась дождя. Испугалась какого-то паршивого дождя! Бесчувственная дура!..»

Она упала на кровать, лицом вниз и, сдавленно всхлипывая, стала колотить своими маленькими кулачками по подушке.

Потом она говорила мужу, что эта ночь была для нее как сплошной кошмар. Одна во всем доме, в какой-то жуткой, неправдоподобной тишине с изнуряющим, непонятно громким тиканьем часов, стоящих на радиоприемнике. Антонина Петровна домой не вернулась, — видно, Лагутину было очень плохо. Время словно замерло, не двигаясь. За окном качала и качала фонарь мокрая черная тьма…

В шесть Валентина стала одеваться. Одевалась и прислушивалась, не едет ли Омельчук. И все боялась: а вдруг он проспит? Приехал с учений измученный, усталый, лег и — как в пропасть.

Без четверти семь — на улице уже начинало сереть — она решила идти к нему сама. Накинула плащ, взяла сумочку, погасила свет и, выйдя в коридор, услышала глуховатый треск его мотоцикла, подъехавшего к калитке.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

1

Очнувшись перед рассветом, Кравцов ощутил гудящую чугунную тяжесть в голове. «Наверно, дали хорошую дозу снотворного». По привычке попробовал было поднять левую руку, чтобы посмотреть время, — и чуть не взвыл от острой боли, резко пронзившей тело ударом электрического тока: вся рука — от запястья до плеча — была в гипсе, тяжелая и неуклюжая, как полено. Повязка на голове мешала посмотреть в окно, за которым чуть серело предрассветное небо, лоб и висок стянули липкие ленточки лейкопластыря. «Эх и разукрасился я! Надо ж было!»

Спать он больше не мог. С завистью слушал, как у противоположной стены палаты кто-то всхрапывает, нежно и мелодично. В коридоре было тихо. Сквозь застекленный, затянутый марлей верх двери тускло просвечивала электрическая лампочка. Только один раз послышались чьи-то осторожные, неторопливые шаги, — наверно, дежурная сестра.

«Валюше, конечно, уже обо всем сказали. Или скажут сегодня утром — такое не скроешь, не замаскируешь никакой командировкой, никаким спецзаданием. А главное, будет ли цела рука, срастется ли нормально? Ведь иначе…» О том, что будет, если рука не срастется,