Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Дели продлился изнурительных восемь часов. Апрельский вечер лежал на холмах Ландура. Свет, что падал на близкие лесистые холмы, казался пушистым и мягким, а свет, что падал на дальние обнаженные горы, – чистым, божественным. Между пиками Уттаракханда, Бандарпанчем на западе и Нанда-Деви на востоке, витал в воздухе призрак снега.

Крутой, укрытой кедрами и от этого сумрачной тропкой Мама спустилась к дому, который поганкой лепился к скале на полпути вниз по склону, и вошла в «Большое Облако», где на стенах так и висели покоробленные, потрескавшиеся картины ее отца, Зигфрида Барбье. Облака в обрамлении гор, горы, обрамленные облаками, – зловещие, взволнованные по колориту, картины сообщали ощущение изрезанности, изломанности внутреннего пространства.

Мулчанда, слугу, Мама нашла спящим на медной кровати Мехер, и кошка Бабаяга возлежала у него на голове русской ушанкой. Бабаяга вскочила, сверкнув из-под черной шерстки воинственным желтым глазом, и кинулась к Маме с воем, выражавшем скорее жалобу, чем приветствие. Домашней Бабаяга числилась только наполовину. Папашей ее был дикий кот, багарбил по-пенджабски, он в те дни, когда Мулчанд еще держал кур, таскал по ночам цыплят. Мулчанд кормил кур бархатцами, так что яичный желток получался цветом чистого золота, и каждого цыпленка оплакивал, как родного.

Старый слуга проснулся. «Я следил за порядком в доме», – так он объяснил то, что дрых в хозяйской постели. Мулчанд слов зря не тратил. Ему дозволялось делать все, как заблагорассудится, потому что он жил здесь дольше, чем Мама, и ухаживал за Маминой мамой, пока та не умерла. Когда он был нужен, Мамина мама вызванивала его в коровье ботало, и Мулчанд помогал ей дойти до ванной и даже купал ее, причем ни хозяйке, ни слуге не приходило в голову, что это ни в какие ворота.

Мулчанд ретировался на кухню, а потом, кашляя и сплевывая в окно, когда оно по пути попадалось, принес на подносе блюдо из Маминого детства. Она зачерпнула ложкой картофельный суп. На стене напротив, составляя ей компанию, висели семейные фотографии: они с Мехер, крошечные фигурки на лужайке, словно вырезанной из дикой природы, в бенгальских хлопковых сари в полоску за столом с фарфоровым чайником «Розенталь». Рядом свадебная фотография родителей, где жених и невеста на вид из абсолютно разных миров: мать в алом шелке, с безмятежной улыбкой героини какого-то непостижимого розыгрыша, космической шутки, а отец с рубиновой серьгой в ухе и с глазами, которые как голенького видят того, на кого смотрят, но в диалог не вступят, самого себя не раскроют. Еще на одном снимке семейство из четырех человек, все в баварских кожаных штанах едут верхом по дороге, лежащей выше древесных крон.

Фотографии эти уже в тот момент, когда их снимали, вызывали ностальгию по прошлому. Те, кто на них снят, тосковали по этому месту, даже в нем тогда находясь; тосковали по тому моменту, который в тот момент проживали; по самим себе тосковали. У них были все основания так это ощущать. Длиться долго такое никак не могло.

Мама засиделась с Бабаягой допоздна, любуясь на волшебство леса. Вот явилась поохотиться на белку сова-сплюшка. Запуталась в ветках, не знает, как на какую сесть, а белка перебегает с ветки на ветку; птица преследует ее, но поймать не может. Белка бегала молча, сова тоже молчала. На мгновение, прежде чем исчезнуть: белка прыжком, а птица паря, – сова повернула голову и посмотрела прямо на Маму. Лес заполнился холодным лунным свечением.

Наутро Мама отправила в Индийский международный центр письмо с заявлением об отставке. «Среднее Облако», на Техри-роуд у подножия горы, сдавалось в аренду миссионерской школе-интернату под жилье для учителей. Если сократиться с расходами, арендной платы Маме хватит на проживание в «Большом Облаке», которое стояло выше по склону. «Малое Облако», бывшая мастерская отца, переделано в садовый сарай. Все три «Облака» обволакивал собой лес.

* * *

Папа зашел в супермаркет «Махеш», и ему сказали:

– Что-то давно не видно вашу жену, обычно она каждую неделю приходит.

– Она поехала починить крышу в своем наследном доме.

Соседи интересовались:

– А где ваша жена?

– Переделывает ванные комнаты. Нет ничего неудобней, чем ванные комнаты в этом доме.

Он пошел на концерт, и его замучили вопросом:

– Где Сехер? Что-то ты везде все время один.

– Небезопасно оставлять дом пустым. Там рыскает вокруг всякая шушера, лалас и дадас, престарелые бизнесмены, дедушки с рулеткой, прицениваются к имуществу, а оно в последнее время взлетело в цене.

В библиотеке:

– Мы получили антологию рассказов Тагора. Передайте жене, что книжка ее ждет.

– Пусть не ждет, Тагор первейший напыщенный идиот!

От этих слов пенсионеры, сумевшие пережить последние новости, всхрапнув, проснулись над своими газетами. В читальном зале недополучатели докторских степеней оторвали свои досрочно поседелые бороды от трудов вроде «Торговые связи между Древним Римом и Малабарским побережьем» или «Матриархальная организация касты куртизанок Калавантелу в Восточном Андхра-Прадеше», которые им не суждено завершить.

Годовщина свадьбы Джехангира и Марго в клубе «Джимхан»:

– Она, конечно, спустится с гор, чтобы отпраздновать с нами?

– Если не впустить кошку на ночь, ее утащит пантера.

Доктор Памела Лалвани, заведующая местной клиникой:

– Хорошо, она присматривает за кошкой, но кто присмотрит за вами?

– За мной не нужно. Я взрослый.

А за его спиной они говорили: «Жена от него сбежала».

По вечерам Папа пил в одиночестве, пил, барабанил пальцами по столу и пережевывал свою боль. Бормотал: «Черт бы ее побрал!» – во время вечерних прогулок по безлюдному Панчшил-парку. Принимая душ, бранился: «Сука! Сука! Сука!» Бросил книжку, которую она подарила ему на рожденье, в кучу хлама, предназначенного на выброс. Папин гнев питался его стыдом. Он припомнил финского ситариста. Столкновение с ним заставило Папу почувствовать себя отсталым, стереотипным индийским мужчиной, рабом своей ревности. Собственник всегда видится ограниченным. Он выудил томик стихов из кучи хлама и спрятал его за ряд других книг на полке – затем, чтобы его не видеть, но и не показать себя обывателем. У книжки был рельефный, с перехватами, корешок, форзацы морской синевы с мраморными разводами и страницы с золотым обрезом.

Определенно настанет день, когда я увижу правду.

Моя прекрасная возлюбленная прячется под вуалью, вот и все.[29]

Он сказал Чанду, что уезжает в командировку. Сказал своему секретарю Тандону, что берет короткий отпуск, чтобы уладить семейные дела. Балбир Сингх отвез его в аэропорт, и через полчаса, уверившись, что Балбир Сингх точно уже уехал, он вышел из аэропорта и нанял машину, чтобы довезли до Ландура.