Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

себя лучше, чем если у вас ее нет, – ну, чтобы избавить ее от необходимости заползать под кровать, поджав хвост. Даже если у вас птица майна, которая становится чопорной, заслышав грубую речь, вы, увидев, как птица нервно переступает на жердочке, устыдитесь и начнете вести себя поприличней. У них не было ни птицы, ни собаки, только повар, который все замечал, потому что другой жизни у него не имелось. Однако ночью, когда Чанду улегся спать, Папин гнев еще не утих. Оторвавшись от газеты, он объявил:

– Я намерен сказать этому придурку из захолустья, чтобы он держался подальше от моей жены.

– Не надо, прошу тебя, – устало произнесла Мама.

– Ты можешь не заботиться о своей репутации, и черт с ней, я с этим согласен. Но как насчет моей?

По дороге на работу Папа заехал в Индийский международный центр. Как назло, он сразу нашел музыканта, который прослушивал щебет птиц, записанный в садах Лоди, и делал нотные записи.

– Держись подальше от моей жены, слышишь?

Мама, которая и так большую часть дня проводила за чтением, теперь, вернувшись домой, книгу из рук просто не выпускала. От безысходности прочла всего Диккенса, всю Вулф; прочла Остин и Чугтаи[22]; Гинзбург[23], Борхеса и «День из жизни уборщика туалетов» Малка Раджа Ананда[24]. Чтение усилило ее ауру внутренней тишины и утонченности, которая в первую очередь когда-то и привлекла к ней Папу, но теперь эти тишина с утонченностью больше, нежели когда-либо, не подпускали никого близко. Она завела моду отказываться ходить к друзьям на званые ужины, ссылалась на головную боль. Когда каждый присутствующий в отдельности заботливо вопрошал, понизив голос и склонившись поближе: «Но где же Сехер?» – Папе приходилось повторять снова и снова: «Мигрень».

Однако накануне своего дня рождения, первого марта, Папа выразил протест:

– Мы ходим по гостям, но никого не приглашаем к себе.

Стало понятно, что тут головной болью не отговоришься, и они разослали приглашения на ужин. Мама и Чанду решили, что меню будет разнообразным, но без особого шика – пышные приемы стали считаться в Дели дурным вкусом. На что Папа, придя с работы пораньше, сказал:

– Только одно не овощное блюдо?! Когда мы ходим к Нилу, Дилипу или Джехангиру, там подают курицу и рыбу, или креветки и баранину, или же и креветки, и баранину, и еще курицу!

В то утро, подняв повыше зеркальце для бритья перед зеркалом в ванной, он заметил у себя на макушке первый намек на плешь, что глубоко его потрясло. Когда Соня позвонила поздравить его с днем рожденья, он едва мог говорить.

На Маме не было никаких украшений, кроме маленьких серебряных сережек, как будто она замужем за бедняком, скрягой или, хуже того, вдова. И сари на ней, как всегда, из хлопка, а ему хотелось, чтобы она носила шелка.

– Приоделась бы хоть немного! – сказал он.

В подарок ему Мама купила у букиниста поэтическую антологию, стихи, переведенные с урду. Маленький томик в кожаном футляре цвета жженого сахара, который легко сунуть в карман. Папа швырнул его в угол. На его взгляд, это ничто иное, как подарок себе самой.

– И где цветы?

На полу у них безворсовый хлопковый ковер дурри; он же хотел кашмирский ковер.

– Если приглашаешь людей, делай это на широкую ногу!

Тут Папа разошелся и принялся отстегивать рупии с рвением, какого Мама за ним прежде не замечала. Послал за креветками Чанду с водителем, Балбиром Сингхом, на тот рынок, где лучшие морепродукты. Позвонил в кондитерскую «Шоколадное колесо», где, по слухам, семья Ганди покупала черный хлеб. «Долгих лет жизни, дядюшка, и благослови вас бог», – сказала дочка владельца, когда он явился туда за тортом с мраморной помадкой. Папа не мог не отметить, что чужая женщина проявила больше чувств и энтузиазма по поводу его дня рождения, чем родная жена.

Не так просто провести вечеринку в доме, где царят обиды и недовольство, но Папа выставил шотландский виски. Все пришли: Нил и Далджит, Хуши и Дилип, Джехангир и Марго, и Феруза – и вот наконец вынесли торт с пятью свечками.

– А что, разве нет мороженого?

– Думаю, нет, – сказала Мама.

Разговор в тот момент вертелся вокруг попыток овладеть навыками общения через электронную почту, необходимыми, чтобы поддерживать связь с детьми, которые живут за границей, и вдруг Папа, опустив глаза и поиграв желваками, громко выдохнул: «Сука!»

Воцарилось молчание.

Затем Нил спросил:

– Что на тебя нашло, приятель?

Джехангир сказал:

– Возраст – вот кто сука.

Марго сказала:

– Пора сделать погромче музыку.

– Нам нужно больше виски.

– Или меньше виски.

– Уже поздно пить меньше.

– Тогда выпьем на дорожку?

– Мы уже выпили на дорожку.

– Значит, на канавку?

Но Мама на эти приемчики не купилась. У нее дочь, и ей следовало достойно противостоять мужчинам, которые употребляют язык, унижающий женщин.

– Будь любезен, скажи нам, – с ледяной грацией спросила Мама, вытянув длинную, словно стебель цветка, шею, – кто именно здесь сука? Кого ты имел в виду? Хуши, Ферузу, Марго, Далджит или меня?

Папа не ответил. Играл желваками.

Она слишком долго держала свой бокал в воздухе. Она поставила его на стол. Она выглядела спокойной, но внутри у нее все дрожало. Но она была рада, что все услышали. Так она получала добро действовать по плану, который и сама еще не вполне для себя сложила.

В стараниях не уйти слишком рано, гости разошлись слишком поздно, когда все уже с ног валились. Феруза, ближайшая Мамина подруга, поцеловала ее – не щека к щеке, а теплым, влажным чмоком.

– Давай-ка сделаем что-нибудь этакое в ближайшее время, отправимся туда, где мы еще не бывали, – сказала Феруза. – В Ладакх или в Долину цветов, Гималайский институт проводит теперь походы только для женщин.

Многодневный поход в национальный парк «Долина цветов» им не светил. И Мама, и Феруза, обе работали, времени не было на тренинг, необходимый, чтобы пройти горным маршрутом, и потому было решено обойтись пикником в Мехраули, на окраине города. Балбир Сингх, Папин шпион, припарковался у обугленной черной скалы, усыпальницы Балбана[25], и, миновав мечеть Джамали-Камали и развалины другой гробницы, в которой Меткалф[26] соорудил очаг, они взобрались посидеть на вершине ступенчатого колодца. Оттуда виднелся шпиль ярко раскрашенного нового храма в деревне Мехраули и слышались голоса мальчишек, игравших в крикет, но самих подруг окружал густой колючий кустарник. Промаршировал мимо караван муравьев, несущих над собой белые яйца, – империя куда-то переселялась.

Феруза открыла бутылку вина, которую принесла