Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

на оборонном заводе мастером по сборке зенитных орудий, тех самых, которыми был вооружен наш полк. Александр Щеглов ушел на фронт добровольно. Его не пускали. Но он обучил своей специальности жену, а сам вместе с орудиями прибыл к нам. Вас, наверное, интересует его дальнейшая судьба? После войны он демобилизовался, уехал на родину, насколько мне известно, стал крупным инженером и сейчас продолжает работу в оборонной промышленности. И может быть, то оружие, которым вы вооружены теперь, тоже сделано с его участием… Надо быть достойными славы своих предшественников, своих отцов. Большей чести для каждого из вас нет.

Потом майор Долгушин предоставил слово мастеру смены коммунистического труда Николаю Матвеевичу Сизову.

Тот, в костюме, при галстуке, с двумя рядами орденских колодок, степенно прошел к трибуне, улыбаясь и чуть смущаясь, вгляделся в сидевших перед ним солдат:

— Я ведь тоже ваш однополчанин, товарищи. Служил в сорок четвертом и сорок пятом здесь, после ранения на Третьем Украинском. Хорошо помню товарища полковника Лагутина… Помню и Сашу Щеглова. А какой это был человек — вам уже рассказывали. Я что хочу сказать? Я хочу сказать, ребята, друзья наши солдаты, только одно: мы на вас надеемся. Мы за вами как за каменной стеной. Мы, конечно, делаем не машины, не турбины, не электровозы. И не ракеты. Мы выпускаем фруктовые и плодоовощные консервы. А эти вещи тоже нужны сейчас и тоже будут нужны при коммунизме — и хорошее варенье и хорошая закусочка. Верно?

— Верно!

— У меня есть стреляная гильза. Самая обыкновенная… А на самом деле эта гильза знаменитая. Снарядом этой гильзы наш расчет сбил последний фашистский самолет, который появился в нашей зоне. Это было в ноябре сорок четвертого года. После того дня ни один вражеский стервятник тут уже не появлялся. Прошу этот дар от меня принять…

Аплодируя, Белобородько оглянулся: может быть, уже приехали «артисты». Но никого не увидел, только ряды солдат, внимательно глядящих на сцену.

Выступил кто-то из молодых стартовиков. Читал по бумажке, не глядя в зал. Потом начальник штаба огласил приказ командира части по случаю юбилея. За отличное несение службы многие получили поощрения, и в их числе старший сержант Молчанов.

Наконец объявили перерыв. Белобородько кое-как пробился через густую солдатскую толпу к курилке, нашел своих, взял предложенную Сережей Никурадзе сигарету:

— Геночку не видел?

— Вон с Волокитиным идут.

— Значит, просто однофамилец? — настойчиво спрашивал у Геночки Волокитин.

— Отвяжись! — зло ответил тот.

— Эх, Геночка! Я на твоем месте всем объявил бы, что тот Щеглов твой родственник.

— Он к чужой славе не примазывается, — насмешливо вставил Девяткин. — Ведь тогда, если совесть есть, и за собой надо присматривать…

— Ах, какие вы умники! Какие вы все философы! — окончательно разозлился Щеглов. — Вас тоже надо в музей!

— А что? — быстро нашелся Волокитин. — Может, кого в удостоят. Дело ведь, знаешь, какое… Всякое может. От нас зависит.

Щеглов усмехнулся, прищурившись, поглядел на него:

— Не надо меня, Митроша, воспитывать. Ни музей, ни памятник на могиле меня не интересуют. Понял?..

— Я тебя давно понял. П-потребитель!

Концерт начался через час (за это время почти все успели побывать в музее). На дощатую площадку перед киноэкраном вышел молодой парень в клетчатой рубашке и модных узких брюках, весело объявил:

— Здравия желаю, дорогие товарищи! Начинаем маленький концерт самодеятельности нашего комбината. Вокальный квартет под руководством Татьяны Сизовой исполнит несколько русских народных песен… Девушки, прошу!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

«Итак, Ромео исчез…»

Кравцов подошел к Иваницкому, который внимательно разглядывал витрину с фронтовыми боевыми листками, небрежно спросил:

— Где твое начальство?

Оператор привычно подтянулся:

— Кажется, в радиоклассе, товарищ старший лейтенант.

Омельчук сидел в радиотехническом классе один, за маленьким столиком, сплошь заваленным чертежами и книжками, что-то паял.

— Ты что, и по праздникам отшельничаешь? — весело спросил Кравцов, садясь напротив. — Тоску глушишь?

— Работаю, — спокойно сказал Омельчук.

— Брось ты притворяться! Разве по тебе не видно? Короче: Леночка завтра улетает.

Омельчук медленно поднял голову, и Кравцову показалось, что он даже чуть побледнел.

— Точно?

— Точно. В шесть пятнадцать. Рейс четыреста тридцать седьмой. Я смотрел в штабе расписание.

— Ну что ж, спасибо, — хмуро поблагодарил Омельчук, отвернувшись к окну.

— Она сейчас здесь.

— Где… здесь?

— У нас в городке! — чуть не заорал Кравцов. — На концерте, приехала с отцом на юбилей… Понятно?

— Она что, будет играть?

— Вот уж этого я не знаю.

Омельчук, по-прежнему нахмуренный, выдернул из розетки вилку электропаяльника, стал медленно сворачивать схемы, собирать книжки.

По городку они шли молча. Сюда с летней киноплощадки уже доносились звуки музыки. Играли на пианино, и Омельчук насторожился: неужели она?

Кравцов хлопнул его по плечу, незлобно усмехнулся:

— Удивляюсь я тебе, Владимир свет Прокофьевич! На работе или на партсобраниях ты — зверь, а когда дело до лирики дошло… Не обижайся, я как другу.

— Я не обижаюсь. — Омельчук слабо и виновато улыбнулся, поглядел на него сбоку невеселыми глазами: — Сам чувствую, что глупо… Одурел. Форменным образом…

На дощатой площадке перед киноэкраном сидела у пианино Леночка Лагутина. Ни на кого не глядя, полуприкрыв глаза, она играла что-то медленное и грустное — как раз под Володино настроение. Сквозь деревья кое-где пробивались лучи вечернего солнца, блики золотого света дрожали на черном, чуть потускневшем лаке пианино, в Леночкиных густых волосах, на ее руках, тонких и смуглых, плавно порхающих над клавишами. Кажется, не пианино, а они — эти тонкие, смуглые руки — рождали весь тот необъятный и светлый мир звуков, который хлынул сейчас в душу Володи Омельчука.

Дивизион слушал молча и изумленно. И это больше всего