Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Машина остановилась у самого клуба. Кравцов выскочил первым, открыл дверцу, подал было руку Леночке, но она словно не заметила этого — выпорхнула из газика сама. За ней вышел Федор Сергеевич. Неторопливо огляделся, и Кравцову показалось, что глаза его непривычно блестят. «Растрогался человек… Что ж, все понятно».

Над входом в клуб на широком красном полотнище белым четко выделялись слова: «Нашей части — 25 лет». Под ними — две цифры: «1940—1965» и ниже — здравица: «Слава зорким часовым советского неба!» По бокам от широких, распахнутых настежь дверей — плакаты (их два воскресенья с утра до вечера рисовали писарь Запевалин и еще три солдата): слева — расчет зенитного орудия, ведущий огонь по самолету со свастикой, справа — глядящие в небо серебристые ракеты, такие, как недалеко отсюда, на стартовой позиции…

В клубе играла радиола, толпились празднично одетые солдаты, в дверях показался Петя Бойченко, поискал кого-то взглядом и опять исчез.

Кравцову стало вдруг очень грустно. «Ну почему, почему она очень закапризничала и осталась дома? Какое-то дурацкое упрямство! Разве я мог сейчас уехать в город? Эх, Валюша, Валюша!»

Стоя у окна — алая и на мужа, и на Долгушина, и на Лагутиных, и на себя, — Валентина видела сквозь занавеску, как они уезжали. И когда Андрей сел в машину (наверное, рядом с Леночкой!), ей вдруг захотелось кинуться за ним следом, остановить, умоляя, сказать: «Я тоже с тобой, я с тобой, Андрейка!» Только бы не оставлять его с этой глазастой нахальной девчонкой. Но мгновение прошло, штабной газик скрылся, подняв на узкой улочке белую пыль — и она осталась одна. Растрепанная, в небрежно запахнутом халатике, в разношенных домашних тапках, которые муж в шутку называл непонятным словом «шкарибуты».

«Ну что у меня за характер! — упав на кровать и стискивая маленькие кулачки, всхлипнула Валентина. — Что за характер! Ни себе покоя, ни ему… Господи, что у меня за скверный характер!»

И в который уже раз она поклялась себе, что переменится, что постарается стать другой, совсем другой.

Автобус с шефами тоже подъехал прямо к клубу. Николая Матвеевича Сизова Белобородько увидел сразу, как только тот вышел из машины, а Татьяны пока не было.

— Пошли сядем, Максим, а то все места займут, — сказал Волокитин.

Им удалось пробиться на одну из первых скамеек, поближе к сцене, но не в тени — там все места уже были заняты.

Извиняясь и отшучиваясь, к ним пролез Девяткин, сел, шепотом спросил:

— А что это за полковник?

— Какой?

— Вон, в президиуме сидит, рядом с командиром полка.

— Не знаю, — пожал плечами Волокитин. — Небось какой-нибудь представитель из штаба округа.

— Орден Ленина и два — Красного Знамени. И медалей — одна, две… девять! И орден Кутузова. Видать, на войне хорошо поработал!

Белобородько внимательно слушал майора Долгушина. Говорил замполит спокойно и негромко. Сказал, что в августе части исполнилось двадцать пять лет.

— Это наш день рождения, наш праздник. Мы пригласили на него ветеранов, пригласили шефов — лучших производственников консервного комбината, коллектив художественной самодеятельности… Сегодня же, — продолжал Долгушин, — мы открываем наш небольшой музей боевой славы. В последние годы войны нашей частью командовал полковник Лагутин Федор Сергеевич. Мы пригласили его на наш праздник. От имени всех присутствующих… — Долгушин сошел с трибуны и протянул руку седому, в парадном мундире, полковнику: — От имени всех присутствующих, дорогой Федор Сергеевич, я счастлив приветствовать вас в этот праздничный день.

Киноплощадка грянула аплодисментами.

— И теперь, — закончил замполит, уже не возвращаясь к трибуне, — я предоставляю первое слово нашему дорогому гостю.

Опять прокатилась волна аплодисментов, и Лагутин, быстро и легко подошедший к трибуне, минуты две ждал, тоже аплодируя солдатам.

Максим глядел на него, думая, каким был этот человек в годы войны. Наверно, таким же молодым, энергичным и деятельным, как, например, командир дивизиона майор Ясный. Одно поколение приходит на смену другому. Жизнь!

У Лагутина блестели глаза. Он пригладил волосы, оглядел собравшихся и тихо начал:

— Позвольте мне, дорогие друзья, поблагодарить вас, от души поблагодарить за приглашение на праздник. Это хорошо, что вы не забываете ветеранов, приглашаете к себе друзей из города. Нам, старикам, приятно вспомнить о молодости, а вы, молодые, всегда можете получить от нас кое-что для себя полезное. Вот я гляжу на вас, все вы молоды — девятнадцать, двадцать, двадцать один год. Когда наш полк сформировали, вручили ему боевое Красное знамя, вас еще не было на свете, а многие ваши теперешние командиры еще, как говорится, пешком под стол ходили… В годы войны здесь, на этих позициях, стояли наши зенитчики. Вспоминаю: многие из них были недовольны, что поставлены на охрану тылового объекта, просились на фронт, писали мне рапорты. Приходилось объяснять, что этот пост тоже важен для победы: мы охраняли от воздушного противника крупные промышленные предприятия. А что касается геройства, то ж среди воинов-зенитчиков нашего полка тоже были герои.

Я расскажу вам только об одном человеке. Был у нас во втором дивизионе командир расчета старший сержант Щеглов, Александр Владимирович. Мастер! Мастер и настоящий герой!

«Щеглов, — повторил про себя Белобородько… Он оглянулся, поискал глазами Геночку, но так и не нашел. — Небось где-нибудь сзади пристроился, а то и совсем на собрание не пришел».

Слушая рассказ Лагутина о подвиге старшего сержанта Щеглова, Белобородько с трудом представлял себе, что тогда, в начале сорок четвертого, произошло на огневых позициях.

…Три вражеских бомбардировщика, отколовшись от основной группы, заходят на подавление зенитной батареи. Свистят бомбы. Слышатся орудийные выстрелы. Пулеметные очереди. Пыль и дым. Падают раненые зенитчики. У орудия остается только один человек — старший сержант Щеглов. Остальные лежат рядом: кто раненый, кто убитый. А он один, сам заряжает пушку, загоняет в казенник снаряды и ведет по вражеским самолетам огонь…

— Удивительнее всего даже не то, что он совершил в тот день на огневой позиции, — продолжал Лагутин. — Дело в другом. Дело в том, что он мог бы и не идти на фронт. Он работал