Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

видел, как в садике перед домом появилась Леночка — уже не в белом платье, а в ярком цветастом сарафане, подала отцу шахматы, села в качалку…

Он было уже решил: зайду. Просто так, как будто случайно шел мимо и заглянул навестить сослуживца Андрея Кравцова. Направился к калитке и… и позорно отступил.

Потом Леночка встала и ушла в дом. За шторой вспыхнул свет, смутный силуэт скользнул мимо окна — и через какое-то мгновение в тишине августовского теплого вечера, грустный, как вздох, послышался первый аккорд пианино.

Она играла потрясший его листовский ноктюрн. Играла так, словно с кем-то прощалась, с кем-то очень дорогим, и у нее не хватало сил закончить, поставить точку, повернуться и пойти своей дорогой.

И вот опять пустая, неуютная, плохо убранная комната, опять одиночество, опять минуты и часы, которым, кажется, нет и не будет конца.

Все казалось Омельчуку беспросветным и безнадежным. Кто такая Леночка? Будущая пианистка, артистка, знаменитость! Там, в городе, где она учится, ее, видно, окружают десятки молодых холеных людей в модных черных костюмах и в узконосых ботинках, тоже артисты и музыканты, так называемые поклонники. А кто такой он, Володька Омельчук? Техник. Технарь. В пропыленной гимнастерке, в чуть великоватых сапогах, после полевых занятий грязный, уставший. Курносый, густобровый, с красными щеками, загорелый, как бродяга. Конечно, у него тоже есть сердце, и это сердце, черт его подери, имеет свойство биться!

По-мальчишески сев на подоконник, он прислонился затылком к косяку рамы и обхватил колени руками. Закрыл глаза. Воображение стало рисовать ему ошеломительные картины счастья. Они встретились, поняли друг друга, договорились, что, как только Леночка окончит консерваторию, они поженятся. Он будет ждать. Будет каждый день писать ей, и потом… Что потом? Ведь она же пианистка, артистка, ей нужно выступать, давать концерты! А он? Разве он сможет создать ей для этого условия? Здесь, у себя в гарнизоне? Выходит, должен погибнуть ее талант. Надо быть эгоистом, чтобы заставить ее пожертвовать будущим ради… Ради чего? Только ради того, чтобы она была с ним рядом? Он швырнул погасшую папироску на улицу, на тротуар, спрыгнул с подоконника. Не в комнату, а на улицу. К черту! Не надо… Не надо терзать себя несбыточной мечтой! Это не для тебя, совсем не для тебя, старший техник-лейтенант Володька Омельчук!

Он выкатил из сарайчика свой мотоцикл. Нужно освежиться, проветриться, согнать с себя эту удушающую тоску.

Мотор завелся не сразу — застонал, потом выстрелил короткой пулеметной очередью и тихо, послушно заурчал.

Центр городка Омельчук проехал не торопясь, с грустью и завистью поглядывая на чужие освещенные окна, на стайки девушек возле подъезда кинотеатра и Дворца культуры консервного комбината, на смутные силуэты между тенистыми деревьями сквера. Зелено-золотая, отражающая свет фонарей листва рябила в глазах. Он свернул налево, на улицу Гагарина. Здесь было тише и глуше. Дрожащий свет фары скользил по отполированным булыжинам мостовой. Около одного из домиков, на скамейке возле калитки, сидели солдат и девушка в пестром платье. Они счастливы! А ты?

За городом стало просторней и прохладней. Омельчук снял фуражку, бросил ее в коляску, прибавил газу. Гладкий асфальт стремительно летел под переднее колесо, свет фары, чуть виляя, выхватывал из тьмы справа редкие придорожные кустики, чахлые, почти голые. Никаких звуков. Только треск мотора да свист встречного ветра в ушах. Гимнастерка как будто наполнилась воздухом. Ветер трепал короткие жесткие волосы. Стрелка спидометра на топливном бачке остановилась около цифры «90», потом медленно, почти незаметно поползла вправо.

Через четверть часа он развернулся и погнал мотоцикл обратно — к распростертому внизу, в долине, сверкающему огнями маленькому городку. Мигая фарами, с ревом пролетел слева встречный грузовик. У самого асфальта мелькнула перед колесом какая-то ночная птица. Омельчук опять прибавил газу, и стрелка спидометра опять приблизилась к цифре «100». Черный, в золотых звездочках огней, город надвигался на него, и от его быстро приближающихся улиц, переулков, садов уже веяло обжитым теплом…

Дома он сразу лег. К чертям! Спать! Забыть все! Уснуть! Уснуть! Уснуть!

Но это легко было только сказать. Подушка казалась ему горячей. Одеяло — тяжелым и колючим. Подушку перевернул. Одеяло остервенело сбросил ногой на пол. Не помогло. Перевернулся со спины на грудь, стиснул подушку руками, уткнулся в нее щекой, закрыл глаза. «Завтра в шесть пятнадцать… Завтра в шесть пятнадцать…»

Он не спал. Он только ненадолго забылся, измученный и уставший, и, когда открыл глаза, в окне уже вовсю полыхало огромное солнце. Взглянул на часы — пятнадцать минут шестого. Леночка улетит через час. Самолет не задержат, погода идеальная. «В шесть пятнадцать…»

«Поеду, — решил он. — Будь что будет. Поеду и все ей скажу».

Оделся так быстро, как, наверно, ни разу не одевался по тревоге. Похлопал себя по карманам: документы на месте, папиросы есть. Только бы успеть. Это последний шанс, самая последняя возможность. А оттуда, с аэродрома, — прямо в дивизион… Только бы успеть!

Мотор опять, как и вчера, стрелял и стонал. У соседей за забором горланил петух. В палисадничке у Долгушиных кто-то возился с цветами.

Когда он выскочил на шоссе, было уже без двадцати минут шесть. Быстро прикинул: чтобы застать до отлета, нужно за эти двадцать минут проехать около тридцати километров. Ерунда! Успеет! Бросил фуражку в коляску, натянул очки и дал полный газ.

На часы он боялся смотреть: боялся увидеть, что опаздывает. Круто обгонял молочные автоцистерны, бензовозы, крытые грузовики, фургоны, ранние автобусы. Успел проскочить под самой перекладиной автоматического шлагбаума на переезде — шла электричка.

Потом увидел серо-желтое здание аэровокзала и сам удивился, что доехал так быстро. С визгом притормозил на стоянке автомашин, сорвал очки, не глядя схватил фуражку и кинулся к подъезду. В дверях столкнулся с Лагутиным и его женой (только потом, на обратном пути, обогнав газик Ясного, Омельчук сообразил, что это были они — провожали дочь), наискось пересек полупустой зал. Заметил какую-то толстую женщину с зеленой повязкой на рукаве, еще на что-то надеясь, спросил:

— Скажите… Четыреста тридцать седьмой?..

— Опоздали, товарищ старший лейтенант. Пошел на взлетную. Вы летите или провожаете кого?

Он не ответил. Еще ничего не