Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Все ясно. — Валентина исчезла.

«Что с ней? — вернувшись к своим недавним раздумьям, опять спросил себя Кравцов. — Такая резкая перемена… Просто совершенно другой человек!»

Омельчук подумал о том же. Он знал из случайных намеков самого Кравцова, что у них не все ладно, что Валентина недовольна жизнью в этом тихом, маленьком гарнизонном городке, не знает, куда себя девать. И теперь он был рад за товарища: кажется, у них все потихоньку налаживается. «Да и вообще, к чему все эти мелкие споры, дрязги, трепка нервов? Жизнь и так уж не слишком длинна, и такие штуки — непростительная роскошь».

— Вы что это хмуритесь, Володя? — спросила за чаем Валентина, встряхивая своими пушистыми золотисто-пепельными волосами. — Неприятности какие-нибудь?

— Влюбился! — весело сказал Кравцов, не обращая внимания на отчаянный, злой взгляд Омельчука.

— Не валяй дурака, Андрей, — сухо проговорил тот.

— А ты не злись! Разве это плохо?

Валентина продолжала настойчиво допытываться:

— Кто же она, Володя?

— Андрей просто шутит.

Но Кравцов не унимался:

— Есть одна девушка… Есть!

— Слушай, хватит! — отодвинув от себя пустой стакан, свирепо взглянул на него Омельчук. — Что ты привязался?

— Ну вот! Обиделся.

— Не обиделся. Но… зачем все это?

— Действительно, Андрейка, что ты пристал к человеку? — пытаясь примирить их, сказала Валентина. — В таких делах не до шуток. Ты себя вспомни.

— Спасибо за чай, — поднявшись, сказал Омельчук. — Пойду.

— Ты что, на самом деле обиделся? — удивился Кравцов.

— Да брось ты, Андрей! Просто пора. Уже девятый. — Омельчук повернулся к Валентине: — Спасибо.

— Посидели бы, Володя, — мягко попросила та.

— Как-нибудь в другой раз, в субботу. Брошу все свои дела и притащусь к вам на целый вечер. Пластинки слушать.

— Договорились, — сказал Кравцов.

Он проводил Омельчука до калитки. В густой сини сумерек уже горели на улице редкие фонари. Пианино у Лагутиных давно смолкло — еще тогда, когда Кравцовы пили чай. Штора на окне была опущена, и сквозь нее расплывчато пробивался свет простенькой люстры.

— Какой черт тебя за язык тянул? — остановившись у калитки, спросил Омельчук.

— А что?

— Ну для чего ты затеял весь этот разговор? Ты же знаешь…

Скрипнула дверь, и Омельчук замер: на крыльцо с букетом цветов в руках вышла Леночка. Послышался ее голос:

— Ты не беспокойся, мамочка. Я там переночую…

В светлом платье, которое хорошо оттеняло ее темноволосую, кудрявую головку и загорелые руки, легкая и очень нежная, она шла по дорожке к калитке, к ним, и Омельчук с каждым ее шагом чувствовал, что заливается краской.

— Вы далеко, Елена Федоровна? — спросил Кравцов, дотрагиваясь рукой до ее букета. — Ох, какие розы!

Леночка ответила вызывающе дерзко:

— Дела!

— Рассказывайте! — засмеялся Кравцов. — Так поздно по делам не ходят…

— Да… Уже темно, — уныло вставил Омельчук.

Леночка покосилась на него, опять посмотрела на Кравцова и сказала уже серьезно:

— У моей школьной подруги день рождения.

— А! Это другое дело. Желаю хорошо повеселиться.

— Спасибо! — опустив глаза, тихо ответила Леночка, потом опять дерзко тряхнула кудрявой головкой: — Больше вопросов нет?

Кравцов протянул руку Омельчуку:

— Всего, Володя! Кстати, вам по пути. Ты уж проводи, пожалуйста, Леночку. Хотя бы до комбината, там поможешь ей сесть на автобус — Он перешел на шутку: — Я сам сделал бы это с удовольствием, да вон жена в окно наблюдает.

Омельчук сейчас завидовал Кравцову, завидовал той непринужденности, той легкости, с какой он говорил все это Леночке.

— А уж меня извините, — продолжал Кравцов. — Удаляюсь. Только вы, Леночка, не обижайте его — он у нас человек сентиментальный.

Леночка не растерялась:

— А это даже хорошо: значит, умеет чувствовать.

— Несомненно. — Кравцов улыбнулся и сказал чуть напыщенно: — Цветы, молодость… Прохожие наверняка подумают, что вы молодожены и возвращаетесь из загса. Везет же тебе, Володька!

Положение казалось Омельчуку безвыходным. Будь это не Леночка Лагутина, он развязал бы наконец свой язык. Но сейчас… Сейчас он вяло плелся за ней, мучительно думая, что же все-таки сказать, о чем заговорить с ней, потому что молчать дольше было просто нельзя.

А Леночка шла и в душе смеялась. Раньше ей казалось, что военные, особенно молодые офицеры, — люди находчивые, разговорчивые (порой до развязной бесцеремонности), общительные. Но этот… Странный какой-то: молчит, даже не решается идти рядом. Она придержала шаг, подождала, пока Омельчук поравняется с ней, участливо спросила:

— Вы плохо себя чувствуете?

— Н-нет… Почему? Нет, — пробормотал Омельчук.

В автобусе почти не было пассажиров. Омельчук пропустил Леночку вперед, взял билеты, но сесть рядом с ней не решился. Стоял, держась за никелированный потертый поручень и все поглядывал в сумеречную темень за окном.

Они вышли на центральной площади, около кинотеатра.

«Ну что же ей сказать? Что ей сказать?» — продолжал он страдать, старательно уступая Леночке дорогу, когда приходилось обходить встречных. И вдруг его осенило: «Надо заговорить о музыке!»

— Вы сегодня… опять тот ноктюрн играли?

— Да.

— Хорошая вещь! Прямо за душу берет. Вы в консерватории учитесь?

— На третий курс перешла.

— Понятно. Вы знаете, сейчас сконструировали такую электронно-вычислительную машину, которая делает двадцать тысяч операций в секунду.

— Это много или мало? — наивно спросила Леночка, глядя не на него, а на скупо освещенную витрину маленького промтоварного магазина.

— Очень много. Человеку на эту работу… Даже трудно сказать, сколько понадобилось бы времени на эту работу. Даже трудно сказать…

Но разговора о счетных машинах Леночка не поддержала, и Омельчук снова увял.

— Вы давно знакомы с Андреем Николаевичем? — спросила