Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

У Лагутиных, как всегда, было раскрыто окно, и на этот раз откинута штора. В сумеречной глубине комнаты тускло поблескивало поднятой крышкой пианино, угадывался стол, на нем в широкой фаянсовой вазе букет цветов и дальше — отражавшая окно стеклянная дверца книжного шкафа. Ко всему этому каждый день прикасаются маленькие, смуглые Леночкины руки — они порхали над клавишами пианино, брали книги, ставили на стол вазу с цветами…

Омельчуку стало вдруг очень тоскливо и одиноко — так ему часто бывало по вечерам, когда, возвращаясь в свою холостяцкую комнату, он видел теплый, уютный свет в окнах чужих квартир. Человека, который шел на этот свет, кто-то ждал. А он, старший техник-лейтенант Владимир Омельчук, двадцати шести лет от роду, куда и к кому приходит он вечером или после смены во время боевого дежурства? К самому себе, остается опять наедине с собой.

Позавчера, он видел Леночку. Внизу, в зеленом маленьком городке. Зашел на почту послать матери деньги и там увидел. Она его не заметила — стояла в очереди около окошка, где получают письма до востребования. А он узнал ее сразу по веселой кудрявой головке и клетчатому сарафанчику. Узнал, попятился к двери, ушел. Минут двадцать ходил возле почты на противоположной стороне улицы, смешной и жалкий, дождался, пока Леночка ушла, и сдал свой перевод. Только потом спохватился: ведь она получала письмо до востребования. От кого? И почему ей пишут до востребования, а не прямо домой? Выходит, она что-то скрывает даже от отца и от матери. Конечно, ей пишет какой-нибудь молодой человек, артист или музыкант… А ты… А ты, друг Володя, еще на что-то надеешься, еще ждешь чуда. Глупец!

В квартире Лагутиных, в глубине, мелькнула какая-то тень. Омельчук быстро шагнул к крыльцу по рыжей, шуршащей дорожке, посыпанной битым кирпичом. И когда поднялся на первую ступеньку, его догнал и на мгновение остановил негромкий, глубокий и напевный аккорд, всколыхнувший всю золотисто-сиреневую вечернюю тишину вокруг.

Валентина оставила мужа и его друга вдвоем — почувствовала, что будет лишней. Ушла на кухню, а на деликатный вопрос Омельчука: «Куда же вы?» — улыбнулась, махнула рукой:

— Дела, Володя! Посуду надо помыть, постирать.

— И все такое прочее, — тоже улыбнувшись, подхватил Кравцов.

Несколько минут они молчали. Кравцову, видно, было как-то неудобно спрашивать о статье. Омельчук, не имея сил не слушать Леночку (она продолжала играть) и не думать о ней, попросту не знал, как к разговору подступиться.

— Вижу по твоим глазам, Володя, — не выдержал наконец Кравцов, — вижу по твоим глазам: статья не понравилась. У тебя такой вид, что мне, признаться, даже страшно. Надо готовиться к отражению атаки.

Тот исподлобья взглянул на него, сдвинул свои лохматые брови:

— Почему не понравилась? Статья правильная, но некоторые ее выводы, по-моему, преждевременны.

— А конкретно?

«Ох, не любишь ты, Андрей, когда тебя критикуют! Не любишь, но потерпеть все-таки придется».

— А конкретно то, — сказал Омельчук, — что все строится только на одном молчановском расчете. Доступен ли такой темп другим?

Кравцов снисходительно улыбнулся:

— Ну… расчет Молчанова не какой-нибудь исключительный. Самый обыкновенный, рядовой расчет. Если он справился, дал хорошее время, значит, мы на правильном пути и любой другой расчет может добиться таких же результатов.

— Конечно, все это так, достижение Молчанова пока рекордное (Кравцов поморщился), показано очень хорошее время… Но мне вот что не совсем понятно: за счет чего это сделано? За счет тех перестановок в порядке работы, которые ты предложил?..

— Мы с тобой предложили, Володя, — великодушно поправил Кравцов.

— Хорошо, пусть мы… За счет этого или за счет одного только темпа? Ты не разграничиваешь…

— А как это установить? Все в комплексе.

— Надо как-то проверить… В общем, это первое, что мне хотелось сказать по поводу твоей статьи.

— А второе?

— Второе? — Володя аккуратно отодвинул от себя пепельницу с дымящейся папиросой Кравцова. — Второе… Не будешь обижаться?

— Оказывается, ты еще плохо меня знаешь, — грустно сказал тот, подняв на него свои влажные, орехового цвета глаза. — Почти два года мы вместе, а ты подумал…

Нужно было немедленно все перевести в шутку, и Омельчук улыбнулся:

— Сочинители — народ капризный, самолюбивый. Я года три назад стихи написал, показал одному приятелю, он говорит: дрянь! Знаешь, как я обиделся? Но стихов больше не писал.

— Но я-то не стихи написал, а статью.

— А я, видишь, тебя по себе примерил… Короче, второе вот что: убери ты там, слушай, букву «я», где только возможно…

— Неужели много?

— Многовато.

— Принимается. Третье?

— Третьего, Андрюша, нет.

Омельчук смолк и прислушался, — кажется, Леночка начала так поразивший его листовский ноктюрн.

— Насчет первого надо подумать, — медленно заговорил Кравцов, откидываясь на спинку дивана и тоже прислушиваясь к звукам пианино. — Но ты, по-моему, консерватор, Володя… не веришь в силы людей.

— Верю. Но силы людей надо беречь. А из техники выжимать все. Дело, конечно, Андрей, твое, под статьей, если ее напечатают, будет стоять твоя фамилия… Но я лично на твоем месте посоветовался бы с Ясным: у него большой опыт.

— Обязательно. После прополки, когда букву «я» вытравлю.

Вошла Валентина.

— Володя, будете пить чай?

— Гостей не спрашивают, — с шутливой важностью заметил Кравцов. — Их угощают.

— Благодарю за науку, — жеманно поклонилась мужу Валентина, приподнимая краешки голубенького ситцевого фартучка. — Спрашивать больше не буду, а через две минуты предложу… Не возражаете, уважаемый Андрей Николаевич?

— Нет.

— А вы, Володя?

— Да ведь… — смутился тот (он всегда смущался, когда с ним заговаривали женщины или девушки). — Да ведь и так жара… Ну, если один стаканчик.