Читать книгу - "Проклятие сестер Зыонг - Кэролин Хюин"

она, просто устал, и теперь ему захотелось отгородиться ото всех? Она взяла телефон, собралась позвонить ему чисто из любопытства, как вдруг пришло сообщение от матери с просьбой немедленно приехать домой по срочному делу.

19. Минь Фам и Хюен Лам

Минь Фам заканчивала подготовку завещания. Она старалась не паниковать, но запаниковала и написала дочери с просьбой немедленно приехать домой. В груди время от времени болело; не постоянно, но боль никогда не проходила совсем, отчего ей делалось только страшнее. Что бы ни было у нее внутри, оно превратилось в паразита и рано или поздно сожрет ее.

Со дня похорон матери Минь Фам твердо знала: она следующая. Провидица с острова Кауаи ошиблась. Смертей в этом году будет две. Увидев неподвижное лицо матери в гробу, такое пугающе спокойное, ни кровиночки, Минь Фам отключилась. Оплакивая мать, она не хотела признавать собственную смертность. Ей стали являться духи, говорили, скоро она присоединится к ним.

Минь Фам ворвалась в лавку травника и сразу пошла в дальнюю комнату, по пути сбивая доисторические сосуды с подозрительными снадобьями. Пожилые работники зашипели на нее, мол, дверь кто закрывать будет? Кондиционер работает, а она холод выпускает! Минь Фам разметала занавески из бусин и направилась прямиком к своему травнику, грохнула о стол мешочек, полученный от него на прошлом приеме, и начала жаловаться, что средство, которое он состряпал, не действует.

— Как болело, так и болит! — воскликнула она. — Даже сильнее, чем раньше!

Травник сделал вид, что весьма озадачен, потому что лучше ей не знать правду. Все в Маленьком Сайгоне ощутили, как проклятье семейства Зыонг начало слабеть, во Вселенной произошли сдвиги — это чувствовалось под ногами. Травник знал, от чего на самом деле мучается Минь Фам. Горе наводнило ее реальность, и она оказалась в совершенно другом мире. Ни одно лекарство из физического мира не избавило бы Минь от ее горя и печали.

— Болит там же, в груди? — ласково спросил он, глядя на нее поверх очков.

— Чой ой, да, — простонала Минь Фам, меряя его кабинет шагами. — Такое чувство, что вот-вот умру.

Старый травник кивнул и продолжал свой спектакль. Взял наугад какие-то ингредиенты, бросил их в ступку и начал толочь на глазах у клиентки. Сказал, приготовит ей кое-что посильнее. Сам же замешивал средство для успокоения сердца. Это вряд ли исцелит ее, но, авось, поможет. Травник велел ей пить новый отвар перед сном в течение месяца. Минь Фам поспешила забрать у него кожаный мешочек и поблагодарила.

— Только помни: в этом мире нет средства от твоей боли, — сказал он. — Ты можешь лишь со временем научиться справляться с ней.

Минь Фам кивнула, но поняла его слова буквально: она неизлечимо больна. Это знак: пора приводить дела в порядок. Она уже собралась уходить, когда услышала за спиной голос травника:

— Ти, ты сохранила тот флакончик, что я дал тебе? Там осталась одна капля?

Она развернулась и кивнула:

— Да, я оставила одну каплю, как вы велели. Только не знаю, кому она предназначается и когда придет ее время.

Старый травник чуть улыбнулся и надвинул очки на переносицу.

— Как я тебе и сказал, ты все поймешь.

* * *

Вернувшись домой, Минь Фам сбросила туфли у двери, сунула ноги в удобные шелковые тапочки и прошаркала мимо мужа — он отключился в кресле и раскатисто храпел из-под вьетнамских газет. Она косо посмотрела на него, направилась прямиком к холодильнику, достала оттуда тарелку с остатками ми сяо га и поставила в микроволновку. Потом сходила в чулан, отломила ломоть свежего багета и сунула его в печь-тостер. Как только микроволновка и тостер пропищали, она взяла горячие тарелки, шлепнула их на стол в своем углу и приправила соусом «Магги». Отправила ложку лапши в рот, и ей сразу стало хорошо. Так хорошо ей никогда не бывало ни с кем. Ни с мужем, ни с сестрами, ни с дочерью; даже чаи с травами такого эффекта не дают. Она понюхала тарелку, машинально придвигая все больше и больше закусок к себе и заедая ими лапшу.

Минь Фам знала: ей плохо. И внутри, и снаружи. Потому что никому нет дела до среднего ребенка. Она заедала свои печали, как делала все последние десять лет. Сидя в одиночестве в своем углу на кухне, где ее никто не беспокоил, она хотела только одного: чтобы муж спросил, может ли что-нибудь сделать для нее; чтобы дочь звонила время от времени; чтобы горе, поселившееся в ее сердце со смертью матери, ушло. Она ела и ела, пока не почувствовала насыщение, хоть и временное.

* * *

Тем вечером Минь Фам начала собирать все золотые слитки, наличные деньги и украшения, которые успела рассовать по подкладкам одежды, щелям и углам дома за долгие годы — чтобы пройдоха-муж не увидел, чтобы противные американские банки не дотянулись, чтобы вездесущая треклятая миграционная служба не узнала. Она собрала все свое состояние и заперла на замок в жестяной коробке, а коробку спрятала под кровать.

Наведя порядок в ценностях, Минь Фам написала письмо дочери, Джойс Фам, приложив к нему ключ от жестяной коробки и инструкции по организации похорон. В письме она указала, какую фотографию взять, во что одеть ее тело и какие нефритовые и золотые украшения она хочет носить после смерти. Сделала все в точности, как ее мать. И ради всего святого, эти слова она подчеркнула пожирнее, пусть день похорон будет только ее днем; нельзя, чтобы Маи даже на минуту оказалась в центре внимания. И последнее: обязательно проследить, чтобы Хюен не напилась.

Написать четкие инструкции оказалось просто, труднее было рассказать, что у нее на душе. Кон гаи ме, начала она. Другой возможности выразить наконец свои чувства к единственной дочери у нее не будет. На английском она напишет или на вьетнамском, не важно, раз за всю жизнь так и не смогла сказать, как гордится дочерью. Она знала, как тяжело Джойс каждый день вставать с постели, но она держится. Знала, что свою болезнь дочь унаследовала от нее, но у Джойс недуг проявляется иначе. Минь Фам сидела за деревянным столом и теребила нефритовый кулон, раздумывая, о чем написать. Постепенно она нашла нужные вьетнамские слова.

«Годы идут, а мы с тобой не становимся ближе. Мои волосы седеют, твоя коса делается крепче и гуще. Я не смогла иметь больше детей, поэтому тебе пришлось нести груз всех моих тревог, любви, хлопот, злости, сожалений и особенно моей печали —