Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

Беба благодарно склонила голову. Льдинками зазвенел хрусталь, трое осушили бокалы. Новый год начался.

За столом Беба оставалась задумчивой и печальной, но старалась не выдать своего состояния, по мере сил поддерживала разговор и весело улыбалась на обращенные к ней шутки. К счастью, мужчины были слишком заняты друг другом, и хозяйка дома осталась как-то в стороне.

Сколько ни старался Эрменехильдо высмотреть какой-нибудь явный недостаток в муже доньи Элены, тот – как ни странно – начинал ему определенно нравиться. До сих пор она почти ничего не рассказывала ему о муже, он знал только, что тот – художник, француз и достаточно богатый, судя по всему, человек. Этого было достаточно, чтобы он представлял его себе кем-то вроде Сальвадора Дали: безумные глаза, горящие манией величия, усищи в полметра и парчовый жилет с изумрудными пуговицами. В то, что пуговицы на Бюиссонье должны быть непременно изумрудными, Хиль верил особенно твердо – после того, как увидел портрет Дали на обложке журнала и, невольно заинтересовавшись, прочитал о его образе жизни и привычках. Эти пуговицы и их носитель были ему – заочно – глубоко противны, и поэтому тогда весной, увидев ничем не примечательного человека в дешевом спортивном пиджачке, он был даже несколько разочарован: а где же симптомы мегаломании? Он не мог не признать, что «проклятый сноб» – как он давно уже мысленно называл мужа доньи Элены – оказался, по крайней мере внешне, довольно располагающим к себе типом. Вот и сейчас, одетый в хорошо сшитый смокинг, Бюиссонье держался с той же подкупающей простотой.

Разговор зашел о его недавней поездке.

– Ну и как, насмотрелись? – с усмешкой спросил Ларральде.

Жерар покачал головой:

– Страшная картина, доктор. И знаете, что меня больше всего поразило? Эта всеобщая апатия, как будто все происходящее – в порядке вещей…

– А оно и есть в порядке вещей. Там никогда ничего не меняется.

– И люди терпят?

– А что вы можете им предложить взамен?

– Странно, – сказал Жерар. – В Европе принято считать южноамериканцев народом скорее нетерпеливым и уж во всяком случае не склонным мириться с тиранией. Эти постоянные революции…

– Какие революции? Не смешите меня! Настоящие можно перечесть по пальцам, а все остальное – это казарменные перевороты. Нет, маэстро, характер латиноамериканцев вы себе представляете неверно. Народ у нас терпелив, очень терпелив. И совершенно пассивен политически. Политически активна только ничтожная его часть – образованные круги… Ну и еще военные, но это уже по-другому. Просто, понимаете, у нас на континенте нет ни одного вонючего генерала, который не мечтал бы стать президентом – хоть раз в жизни, хоть на месяц, хоть на недельку! А так что ж – студенты главным образом…

– Юристы?

– Да не только. – Ларральде рассмеялся. – Помните, как мы с вами познакомились, донья Элена?

– О, еще бы! – воскликнула Беба, оторвавшись от своих мыслей. – Вам тогда рукав оторвали, ужас что такое…

– Вы, значит, считаете, что Перон сидит прочно? – спросил Жерар.

– Перон? Вовсе нет. Перона свалят очень скоро – попы и военные: он и тем и другим поперек горла. Будет ли это к лучшему – не уверен. Уж мы-то в Латинской Америке хорошо знаем, что значит власть в руках генералов. Это всегда начало новой диктатуры… Правда, есть одно исключение – Гватемала. Только одно на всем континенте. Трудно предположить, что найдется второй такой Арбенс, и еще труднее – что он найдется именно у нас…

В два часа Беба извинилась перед мужчинами и встала, сославшись на головную боль.

– Мы вас замучили своими разговорами, – смутился Ларральде, – простите, донья Элена. По моей вине вы проскучали весь вечер…

– Что вы, доктор… Я слушала с большим интересом, но сейчас мне и в самом деле нехорошо. Я слишком много выпила, от шампанского у меня всегда начинается головная боль. Доктор, а почему бы вам не остаться ночевать у нас? Стоит ли ехать в такую даль, серьезно…

– Благодарю, донья Элена, к сожалению, в шесть у меня дежурство.

– О-о, как неудачно… В шесть утра? От души жалею ваших завтрашних пациентов, – улыбнулась Беба. – Ну что ж, в таком случае до свиданья, доктор, надеемся видеть вас в этих краях почаще – дорогу вы теперь знаете…

– Спасибо… Непременно. – Хиль неловко поклонился.

– Ну что ж, покончим с этой бутылкой? – спросил Жерар, когда Беба вышла.

– Мм… Вы знаете, боюсь, – сказал Ларральде. – Мне ведь и в самом деле работать. Тем более коньяк – я к нему непривычен… Нет, Бюиссонье, не стоит. Мне пора.

– Успеете еще, я вас довезу за час. Даже скорее можно: дороги сейчас свободны.

– Чего ради, – решительно возразил Хиль. – Автобусы по Луханскому шоссе ходят всю ночь, доеду до первой станции, а там электричкой…

– А спать когда?

– Я выспался днем, заранее. Мне только заехать домой переодеться, а там я уже буду в форме. Старый студенческий рецепт, – он улыбнулся, – холодный душ и пол-литра черного кофе.

– Ладно, поехали! Уж к поезду-то я вас доставлю…

Мотор глухо выл на напряженной басовой ноте, в опущенные окна хлестал теплый ночной ветер, крупные бабочки ослепительно вспыхивали в конусах света и мгновенно гасли, втянутые в радиатор мощным потоком воздуха. Жерар сидел в свободной позе, откинувшись на спинку сиденья, свесив локоть за борт и барабаня пальцами по раме окна.

– …Это приглашение, возможно, несколько вас удивило, – говорил он, не глядя на сидящего рядом Хиля. – Воображаю, как вы ругаете мою жену… Но дело в том, что она вас не приглашала – это сделал я, потому что мне нужно с вами поговорить… на достаточно щекотливую тему.

– Я слушаю, – пытаясь закурить на ветру, пробормотал сразу насторожившийся Хиль.

– Скажите, Ларральде… – помолчав, спросил Жерар. – Какое, собственно, чувство испытываете вы к моей жене? Действительно ли это любовь? Или просто влечение? Только погодите – не возмущайтесь и дослушайте до конца. Потом вы поймете, что я вправе задавать такие вопросы…

Эрменехильдо несколько раз подряд глубоко затянулся сигареткой, красными вспышками озарившей его напряженное лицо.

– Так вот, – продолжал Жерар, – если это просто влечение, то говорить тут не о чем… Если же это любовь – а мне кажется, в какой-то степени так оно и есть, – то выслушайте то, что я вам скажу, и хорошо обдумайте. Времени у вас будет достаточно. Понимаете, доктор, мое дело дрянь в полном смысле слова, я только скрываю это от жены… Простите, – быстро сказал он, заметив движение Ларральде, – я не хочу сейчас пускаться с вами в разговор о моей болезни, достаточно с меня бесед и консилиумов. Важно то, что больше года я, очевидно, не протяну… Я это чувствую сам, у меня нарушены какие-то функции организма, и я сам вижу, что разваливаюсь, как проржавевшая машина…

– Что за нелепость, – вставил Хиль, – «нарушены функции», «разваливаюсь»… Какие