Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

– Минутку, Ларральде! Самое страшное в моей болезни – это то, что у меня нет желания с ней бороться. Понимаете, никакого. И я знаю, что она меня доконает. К тому же – я говорю совершенно откровенно, видите, – у меня есть основания не цепляться за жизнь. Так вот, Ларральде. Когда я сыграю в ящик, Элен останется абсолютно одна. Материально ей ничто не грозит, она полностью обеспечена, но у нее нет друзей, которые бы оказались рядом с ней в трудную минуту. Вы меня понимаете? Мне хотелось бы, чтобы в случае моей смерти Элен могла найти в вас поддержку… А дальнейшее будет зависеть только от вас, самое сильное горе излечивается временем, и я не вижу, что сможет помешать ей – через какой-то срок – выйти замуж за своего хорошего друга. Я не собираюсь брать с вас торжественных клятв в стиле старых романов, я только хотел бы, чтобы вы, Ларральде, подумали над положением женщины, которую любите…

Беба лежала у себя в комнате с заплаканными глазами. Она слышала, как подъехал автомобиль, как в холле спросонья заворчал Макбет и сразу затих, узнав хозяина. Жерар осторожно подошел к ее двери, повернул ручку и постоял несколько секунд, очевидно удивленный тем, что дверь оказалась заперта. Потом сдержанно вздохнул и удалился. Беба закусила угол подушки, удерживая рыдания.

С полчаса она боролась с собой, потом, не выдержав, вскочила, наспех привела в порядок лицо, накинула халатик поверх прозрачной ночной рубашки. «Я не могу иначе, – убеждала она себя, – стоит мне начать проявлять обиды – и от нашей жизни вообще ничего не останется…»

Уже подойдя к двери, она вспомнила о своем подарке, вернулась к туалету и достала из ящика маленькую коробочку. Сапфир – камень верности и постоянства в любви. А если его дверь тоже заперта? Санта Мария, в каком глупом положении она тогда окажется…

Дверь была не заперта. Беба поскреблась, предупреждая о себе, и прошмыгнула в комнату. Жерар читал лежа.

– Шери? – удивился он, откладывая книгу – Я к тебе заходил, было заперто…

– Я заперлась, потому что было страшно – в доме никого, а мне показалось, что кто-то ходит. А потом заснула. Ты давно приехал?

– С полчаса. Головка уже не болит?

– Нет. Дай сюда руку и закрой глаза. Нет, другую…

– Ну, так… – Жерар улыбнулся с закрытыми глазами. – Обручальное?

– Нет, что ты. Смотри!

Жерар поднес к лампе руку – на пальце матово блеснул перстень с плоским квадратным камнем синего цвета.

– Новогодний подарок? Глупышка моя, спасибо… Но я никогда не носил таких штук. Это платина? Ты сошла с ума…

– А, перестань. Нравится? А знаешь, голова у меня вовсе не болела. Это я нарочно, чтобы поскорее ушел Ларральде… Можно к тебе?

Не дожидаясь ответа, она погасила лампу на ночном столике и, выпутавшись в темноте из халата, скользнула под простыню.

– Ты, однако, порядочная притворщица, – сказал Жерар, отодвигаясь, чтобы дать ей место. – И лгунишка. Не стыдно, нет?

– А вот и ни капельки…

Фонарь снаружи, на выступе крыльца, бросал в комнату перекошенную тень оконного переплета. В гостиной неторопливо пробили часы.

– Одним словом, год начался… Интересно, принесет ли он нам исполнение желаний, – задумчиво сказал Жерар.

– У тебя какие? – шепнула Беба, прижимаясь к мужу.

– У меня? Трудно даже сказать… А у тебя, наверно, целая куча?

– Нет-нет, Херардо… Если хочешь знать – совсем мало. В общем, главное одно. Но это такое, что… Ну, самое главное, понимаешь?

– Гм! Притворщица – это раз. Лгунишка – уже два. Теперь, оказывается, вдобавок ко всему этому еще и интриганка. Какие-то таинственные желания…

– Херардо…

– Слушаю вас, мадам.

– Знаешь, чего мне хотелось бы больше всего на свете?

Жерар засмеялся:

– Пари, что угадаю? Изумрудное колье, что мы видели позавчера у Гутмана…

Тело ее словно окаменело в его руках, сделавшись вдруг чужим и враждебным. Вырвавшись, она отодвинулась и спрятала лицо в подушку. Жерар покосился на нее и закрыл глаза, подавив вздох. Через минуту он приподнялся, взял жену за плечи и повернул к себе ласково и настойчиво:

– Ну, в чем дело, моя маленькая?

Она упрямилась, потом повернула голову и посмотрела ему прямо в лицо. Слезы на ее глазах блестели в отсвете наружного фонаря.

– Не делай хотя бы вида, что тебя это интересует! Или отгадывай сам – ты ведь такой чуткий и проницательный, мой Херардо! Очень жаль, что на этот раз ты почему-то не отгадал моего главного желания… – Голос ее оборвался всхлипом, но она продолжала упрямо, уже со злой насмешливостью: – А мне вот больше всего на свете хочется взять первое место на конкурсе красоты и получить титул «Мисс Аргентина», как эта Ивана Кисслингер! Какие же у меня могут быть еще желания! Я ведь всего только раскрашенная кукла, с которой иногда приятно провести ночь, не правда ли?

Новый год Беатрис встретила в Кордове, у Гонтранов, задержавших ее с отцом от самого Рождества; чопорный профессорский дом, пропитанный университетскими традициями и католицизмом, был бы порядком скучен, но на праздник сюда собралось много молодежи, и Новый год встретили весело – с бесчисленными ракетами и танцами до утра на асотее[39].

В Буэнос-Айрес она возвращалась поездом, одна: доктор Альварадо остался продолжать переговоры с одним издательством. Столица встретила ее духотой, от которой она уже успела отвыкнуть за месяц, проведенный в горном климате; пустяковое дело – разыскать такси и добраться с вещами домой – утомило Беатрис больше, чем в Кордове утомляли многочасовые верховые прогулки. Мисс Пэйдж, против обыкновения, поцеловала воспитанницу с материнским радушием и накормила почти вкусным обедом. Доедая пудинг, Беатрис поинтересовалась, не звонили ли ей от Мак-Миллана. Оказалось, что звонили вчера, в субботу.

– Вы сказали, что я приезжаю сегодня?

– Да, и особа, которая звонила, просила вас быть на службе в понедельник утром. Сказала, что ждет вас, чтобы передать дела. Мне показалось, она не особенно довольна задержкой, – добавила мисс Пэйдж.

Беатрис прониклась сознанием собственной значимости – никто еще никогда не задерживался для передачи дел ей, Доре Беатрис Альварадо, и не огорчался из-за ее опозданий.

– Подождет, – важно сказала она. – Завтра только четвертое, не так уж я и опоздала…

На следующее утро Беатрис проснулась по будильнику в половине восьмого. Оделась она как можно строже, по-деловому: черный тальер, чулки со швом, прическа в виде небольшого греческого узла. У цветочницы на углу Лас-Эрас были ландыши – Беатрис мысленно подсчитала свой капитал (Кордова, увы, съела все ее карманные сбережения) и рискнула разориться на пять песо. Крошечный букетик она тут же приколола к лацкану и в троллейбусе все время пыталась уловить свое отражение в стеклянной переборке.

Ровно в девять она вышла из расхлябанного, визжащего лифта на четвертом этаже старого