Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

не хочется одеваться… Провести бы так весь день – купаться, потом дремать на горячем камне, потом опять в воду. В купальном костюме этого не ощутишь, ничего нет похожего. Если бы кто-нибудь увидел ее сейчас – что бы он подумал? Что здесь завелась дриада?

– Ан-наи-и-и… – запела она вполголоса, положив руки на колени и глядя из-под опущенных ресниц на искрящиеся переливы струй. – Бессмертьем пылает… в веках не сгорая… цветок гуарани…

Она любила эту песню с ее печальной мелодией и часто – когда никого не бывало поблизости – потихоньку пела ее для самой себя. Принцесса Анай, которой посвящалась песня, была историческим лицом: предводительница одного из гуаранийских племен, захваченная в плен конкистадорами, она отвергла любовь капитана, отказалась креститься и признать владычество испанской короны. За все это ее сожгли живьем, обвинив в колдовстве. Судьба индейской девушки, погибшей четыреста лет назад, очень волновала Беатрис.

Допев песню до конца, она с минуту посидела еще с закрытыми глазами, потом решительно встряхнулась и потянулась за лежащими неподалеку часиками. Ого! Впрочем, время еще есть, важно только успеть на почту.

Так бы и просидела здесь, не одеваясь, до самого вечера… Она разогнула ногу и вытянула ее, шевеля маленькими розовыми пальцами. Нога была ничего – длинная, в меру загорелая. Загорать Беатрис начала еще дома, у себя на балконе по утрам. Кончиками пальцев она легко провела по коже, гладкой и горячей от солнца, и вдруг покраснела, быстро поджав ногу под себя. Уж это-то ей определенно не простят – одно дело искупаться, когда тебе жарко и ты забыла костюм, а другое – сидеть нагишом целых полчаса, петь языческие песни и при этом еще любоваться своим телом…

Она торопливо оделась, вплоть до сапог, оставив незастегнутой одну лишь верхнюю пуговку на ковбойке, и из легкомысленной дриады превратилась в скромную девицу в костюме для верховой езды, с прической хвостом. Одевшись, она снова растянулась на животе и развернула перед собой блокнот.

«Фрэнк, милый, – начала писать Беатрис, – не обращай внимания на почерк, это я пишу, лежа на камне. Меня только что сбросила лошадь, но я ушиблась не сильно. Она чего-то испугалась. Иногда она пугается птиц, если они выпорхнут из кустов прямо перед ней.

Фрэнки, милый, я давно не чувствовала себя так хорошо. Ты был прав, конечно, все это объяснялось нервами. Я здесь всего три недели и уже стала совершенно другим человеком. Кстати, я задержусь здесь до Нового года, потому что одни наши знакомые в Кордове пригласили нас с папой на Рождество, так что он приедет сюда. Вот сейчас я вижу, что люблю тебя по-настоящему. Все эти страхи были ни к чему, просто как наваждение. Впрочем, в последнем письме я все это тебе уже написала. Ты можешь быть совершенно спокоен. Я дала тебе слово, любимый, и тебе никогда не придется говорить, что одна из Альварадо тебя обманула…»

Над зеленым ущельем, в хрустальном небе Кордовы, пламенело легкое и неистовое горное солнце, запутавшийся в стальной паутине мачт, сердитым шмелем гудел ветер. Серая кобылка, привязанная к дикой яблоне, то ли соскучилась, то ли просто объела все, до чего могла дотянуться, и заржала сердито и звонко.

– Иду-у! – крикнула Беатрис, дописывая четвертый листок. – Сейчас иду, Бонита, закончу письмо – и едем! Подожди еще две минутки…

11

Вернуться домой к Рождеству Жерар не успел. Дождавшись сухой погоды, он распрощался со своими собутыльниками и погнал машину на юг. На второй день пути расплавились шатунные подшипники. Случилось это в такой дыре, где не было ни запасных частей, ни даже хорошего механика; с пустяковым делом провозились еще трое суток. Пока ремонтировали машину, Жерар кое-как привел себя в порядок, отоспался, сбрил бороду. Лишь двадцать восьмого вечером он приехал в «Бельявисту».

– Дон Херардо вернулся! – обрадованно закричала выбежавшая на крыльцо кухарка и тут же ахнула: – Угодники небесные, что с вами? Вы болели?

– Нет, донья Мария, – ответил Жерар, пожимая ей руку. – Я здоров. Сеньора дома?

– Дома, ванну принимает… Да как же вы здоровы, посмотрите на себя!

– Ничего, ничего. Вы только не делитесь своими впечатлениями с сеньорой, хорошо?

– Хорошо, дон Херардо, – кивнула та, глядя на него почти со страхом.

Похлопывая по голове Макбета, Жерар подошел к двери ванной комнаты и легонько постучался:

– Алло, шери… Угадай, кто приехал…

– Херардо! – ахнула за дверью Беба. Послышался плеск воды. – Херардо, милый, я сейчас… Только оденусь, минутку!

– Вообще-то, не обязательно, – сказал Жерар. – Как ты без меня здесь жила? Скучала?

– О, как ты можешь спрашивать!.. А ты скучал?

– Конечно. Никаких новостей?

– Да нет… О, я перевезла все твои вещи и картины, знаешь?

– Правильно сделала. Скоро ты?

– Две минутки, querido…[38] Знаешь, чем я занималась без тебя?

– Нет, не знаю.

– Слушала серьезную музыку, вот! Ты говорил, что у меня плохой вкус, помнишь? Так вот…

– Шери, я не дождусь и снова уеду…

– Ну подожди, Херардито, всего три минутки, я уже наполовину готова. Так вот, я купила магнитофон, потом поехала к Лоттермозеру и попросила отобрать все лучшие записи. У меня теперь целая куча бобин. Много французов, знаешь? Равель, Дебюсси, Сен-Санс, потом, конечно, другие – всякие, не только французы. Ты доволен?

– Конечно, – улыбнулся Жерар, разглядывая свои руки. – Конечно доволен. Кто тебе посоветовал Дебюсси?

– О, это там, у Лоттермозера. Они меня спросили – для кого, и я сказала, что это один француз, художник и так далее. Они угадали?

– Угадали, еще бы.

– Ой, как я рада! Сейчас иду, Херардо, сейчас иду. Много ты работал на Севере?

Жерар сунул руки в карманы.

– Н-нет, шери, – сказал он равнодушным голосом. – Я там вообще не работал… Так, просто поездил, посмотрел…

На другой день с утра Беба уехала в столицу за покупками – нужно было готовиться к празднику. Договорились, что Жерар отгонит джип и встретится с нею вечером, чтобы вернуться вместе.

– Только смотри, вести буду я, – сказала она, усаживаясь в машину. – Увидишь, как у меня теперь получается. Так, значит, ровно в шесть, возле отеля «Пласа»…

Садовник перед гаражом окатывал джип из шланга. Сильная струя с гулом била в железную обшивку, смывая куски присохшей грязи, и дробилась на солнце в радужную водяную пыль.

– Да бросьте вы его, дон Луис, – сказал Жерар. – Охота вам возиться, в самом деле…

– Уже все, – ответил тот. – Не люблю вида грязной машины.

Окатив еще раз ветровое стекло и сиденья, он бросил шланг и, войдя в гараж, перекрыл воду.

– Так, говорите, Север вам не понравился, – сказал он, укладывая резиновую кишку аккуратной бухтой.

– М-да, уж этот ваш Север… – Жерар покачал головой. – Вернее, нужно сказать: «Уж это ваше правительство…»

Вытерев руки ветошью, дон Луис подошел к верстаку, по которому были аккуратно разложены детали разобранной ручной мотокосилки. Жерар присел на ящик с инструментом, взял с верстака