Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

– Зачем? – с легкой обидой в голосе спросила Беатрис. – Мне кажется, они у меня вовсе не бледные…

– Да не в том дело, детка! Секретарша с ненакрашенными губами выглядит неряхой, которая не успела привести себя в порядок. Если не хочешь ярче, то купи помаду тона «скарлет юниор» – запиши, а то забудешь. Это как раз самый подходящий тон для очень молоденьких темных шатенок с твоим цветом лица. Накрашенные губы иначе блестят, пойми ты. А чулки?

Она бесцеремонно сдвинула юбку Беатрис выше колена и нагнулась, разглядывая чулок. Беатрис покраснела.

– Ты сошла с ума… Пятнадцать денье! – воскликнула Хелли. – Это же вечерние чулки, Дора! Днем, на службе, нужно носить чулки в сорок, в крайнем случае тридцать денье. Но не пятнадцать, праведное небо! Лучше всего сорок – они, кстати, и прочнее, а эта паутинка полезет завтра же. А летом вообще лучше без чулок, я никогда их не ношу… Ну ничего, со всеми этими мелочами ты освоишься. И с работой тоже, я надеюсь.

С работой Беатрис действительно освоилась, и гораздо скорее, чем ожидала. Первого января в судах начались летние каникулы, юридическая жизнь замерла, и Беатрис попала в удачное время – никакой спешки не было, ее патрон занимался лишь подготовкой некоторых дел к предстоящим сессиям. Беатрис приезжала в контору к десяти или половине одиннадцатого, вскрывала письма, раскладывала их по папкам, печатала какую-нибудь бумагу, с трудом разбирая каракули Мак-Миллана. В час она уходила обедать, возвращалась к двум, обычно почти одновременно с патроном, который никогда не приезжал по утрам. Иногда он приводил с собой какого-нибудь клиента, и ей приходилось стенографировать, или диктовал письма, пыхтя и расхаживая по кабинету в своем старом, обсыпанном пеплом пиджаке с висящими на ниточках пуговицами. Однажды Беатрис попросила его снять пиджак и пришила пуговицы все до одной, но через неделю они снова болтались, – только после этого, изумившись, она заметила привычку патрона крутить собственные пуговицы, слушая пространные разглагольствования очередного клиента. Часто ей приходилось ходить по городу со всякими поручениями, и это было самым приятным – на улицах, в озабоченной толпе прохожих чувствовать себя занятой и деловой – никогда не испытанное до сих пор чувство, которое придавало ей вес в собственных глазах. Она научилась, прибежав в банк за полчаса до прекращения операций, занять несколько очередей сразу в разных окошках, чтобы успеть купить гербовые марки в одной кассе, взять нужные формуляры в другой и, заполнив их, успеть сдать в третью. Первые дни ездила обедать домой, но это отнимало много времени, и она начала отваживаться на посещение закусочных, после нескольких неудачных опытов облюбовав «Голландскую хижину» на Коррьентес, недорогую, очень чистую и известную своим быстрым обслуживанием, к тому же расположенную совсем близко от конторы – всего две остановки метро.

Доктор Альварадо, вернувшийся из Кордовы в середине января, нашел дочь сильно изменившейся к лучшему. Дора стала более живой, повеселела, от ее прежних настроений – по крайней мере, внешне – ничего не осталось.

Возвращаясь домой около пяти, она с аппетитом набрасывалась на еду и рассказывала о дневных происшествиях, заявляя, что только теперь стала понимать, что такое отдых.

– И вообще мне непонятно, почему, собственно, труд считается проклятием и всякий непременно стремится к тому, чтобы ничего не делать, – говорила Беатрис, – я работаю с удовольствием, какое же это проклятие?

Она отправила Фрэнку два восторженных письма, где писала главным образом о своей любви и о своей работе и спрашивала, не будет ли он против, если и в Штатах она первое время тоже будет работать – только первое время, пока позволят обстоятельства?

Патроном своим Беатрис тоже была довольна, несмотря на его феноменальную скупость, которая изумила ее в первую же неделю работы. Мак-Миллан охал по поводу каждого сломанного карандаша, каждого лишнего листа копирки, каждой затерявшейся резинки: «Она только вчера была вот здесь, на столе, где же она сегодня, Трикси?» Отправляя ее с каким-нибудь поручением, если ехать было не очень уж далеко, он всегда пускался в красноречивые рассуждения о пользе прогулок пешком, особенно при канцелярской работе и «особенно в вашем возрасте, Трикси».

Несмотря на свои чудачества, он был честным человеком. В этом Беатрис смогла убедиться, когда старый скряга на ее глазах отказался от выгодного дела, «чистота» которого вызвала в нем сомнения; после этого она стала прощать ему даже ворчанье по поводу слишком длинных карандашных стружек в пепельнице на ее столе. Вообще, они ужились сразу. Появляясь в конторе – толстый, с нечесаными седыми космами и обвисшими, как у мопса, щеками, – Мак-Миллан называл ее «mу little Trixie» и с отеческим благодушием трепал по щечке, пользуясь привилегией человека, пятнадцать лет назад возившего ее на плечах.

Однажды она встретила Пико, находясь при исполнении служебных обязанностей. Тот только свистнул при виде ее папки с бумагами.

– Куда направляетесь, коллега? – ехидно спросил он.

– В управление гербовых сборов, – ответила она. – Что это за тон?

Пико сменил тон на почтительный и сказал, что он уже подумал, не идет ли коллега с докладом к министру юстиции или к президенту Верховного суда. Беатрис вспыхнула и пустилась в горячие рассуждения по поводу женского равноправия – последнее время эта тема стала ее занимать.

– Конечно, – горячилась она, – разве девушка может вести какую-то самостоятельную работу, еще бы! Она ведь только для того и создана, чтобы записывать гениальные мужские мысли и стучать на машинке! И глупости это, что женский ум не приспособлен к юриспруденции, вот я тебя познакомлю с помощницей моего шефа – она сейчас в отпуске, – и посмотрим, что от тебя останется после разговора с ней…

– Да погоди, я ведь не о том, – посмеиваясь, успокаивал ее Пико. – Я не доказываю, что женщины созданы как-то иначе, а говорю только, что они иначе воспитаны – этим все и объясняется. Если хочешь знать, никто больше вас самих не виноват в вашем положении…

– На нас смотрят как на игрушку! Ты хоть когда-нибудь видел в обществе, чтобы кто-то вдруг заговорил с девушкой на серьезную тему?

– А что ты называешь серьезной темой? Политику?

– Хотя бы политику!

Пико расхохотался:

– Да ведь ты сама терпеть ее не можешь! Тебе непонятно, почему девушкам редко доверяют ответственную работу. Вот тебе и ответ: потому что они так же легкомысленны, как и ты.

– Это я легкомысленна? – со зловещим спокойствием переспросила Беатрис.

– Именно ты. Ты сама не знаешь, что говоришь. Сейчас тебе взбрело на ум разыгрывать из себя синий чулок, но ведь эта роль так же тебе подходит, как френч-канкан – старой монахине.

– Это я – старая монахиня?

– Ну нет, но и юриспруденция –