Читать книгу - "Маяк на улице Рамбла - Льюк Оливерас"

бесконечную гордость за этого молодого человека, которого ему когда-то удалось наставить на путь истинный. Теперь тот был ему как старший сын, и его нынешний поступок был достоин уважения. Лишь человек бесчестный и беспринципный принял бы эти деньги.

– Оставь эти деньги себе, пусть они позволят вам жить без лишних тревог. Скажи Марине, что никакого долга нет, и я буду помогать вам, как и раньше, пока малышка не закончит лечение.

– Но, дон Рамон, это же…

– Забудь про долг, лучше радуйся возможности здесь работать. Быть может, жизнь меняет нас к лучшему, и мы должны принять это с радостью. Деньги приходят и уходят, но наши поступки и суть вечны…

Растроганный Одноглазый обнял дона Рамона, а тот с искренней благодарностью принял этот дружеский жест. Видеть, что твои действия принесли кому-то пользу, – высшая награда для порядочного человека.

И вот так ростовщик превратился в знатока, коллекционировавшего памятные моменты.

* * *

Последние строки короткого письма вызвали у Агнес желание покинуть этот мир. Потерять того, кого любишь всем сердцем, было сродни жестокому смертному приговору, и наследница семьи Рос испытала столь сильную боль, что едва могла дышать и двигаться. Она буквально оцепенела.

Пьер пал на поле боя и больше никогда не поцелует и не обнимет ее. Агнес больше никогда не сможет почувствовать его тепло.

Судьба оказалась негодяйкой, или, может, таков был Бог, которому она так часто молилась, прося лишь одного – воссоединиться со своим любимым. Почему же именно на их долю выпало столь сокрушительное бремя? Почему невинных людей посылали на войну, развязанную теми, кто ни разу не ступал на поле боя?

Боль была столь нестерпимой, а душевная мука – настолько сильной, что Агнес ушла в свой тайник и, сама того не ведая, отчаянно кричала, пытаясь избавиться от боли, овладевшей ее разумом и чувствами. Она не могла найти причины жить и двигаться дальше.

Со смертью Пьера ее собственная жизнь тоже подошла к концу.

Не помог даже ритуал с чтением его писем в тайном уголке ее старого дома на улице Тальерс. Она осталась одна. Опустошенная, потерянная, блуждающая среди теней.

Охваченная внезапным головокружением, она, пошатываясь, побрела к парапету крыши и, не в силах сдержать рыданий и прерывистого дыхания, прислонилась к невысокой каменной ограде, отделявшей ее от пустоты.

В тот же миг она поняла, что у нее есть возможность положить конец этой необъятной, глубокой и удушающей боли. Ничто не имело смысла. В ее существовании не осталось ни настоящего, ни будущего. Одна лишь мука. Тоска по любимому могла быть самой страшной из всех болезней, и Агнес, грезившая о совместной жизни с Пьером, решила, что настало время опустить руки и сдаться. Ничто не могло ее утешить, ничто не могло исцелить от удара, нанесенного смертью.

В отчаянии она перегнулась через парапет, оценивая решение, которое была готова принять. Никто, кроме нее самой, не был вправе решать, как ей жить и умирать, и, поддавшись бессознательному импульсу, она опустилась на узкую ограду, свесив ноги над пустотой.

На мгновение она замерла, наблюдая за миром, простиравшимся перед ее взглядом. Соседи продолжали жить как ни в чем не бывало, в то время как она чувствовала себя мертвой, опустошенной, гниющей изнутри. Никому не было дела до ее утраты или возможного исчезновения, ведь никто не был в силах остановить ход времени. Ни одно событие не было столь значимым, чтобы по-настоящему встряхнуть этот застывший мир. Время сотрет следы тех, кем они были. Они оба превратятся в воспоминание, безвозвратно погребенное течением лет. Какой был смысл жить, обрекая себя на бесконечные муки?

Не раздумывая ни секунды, Агнес прижала к груди письмо, в котором Софи, сестра Пьера, сообщала ей о смерти любимого, и шагнула в пропасть. И лишь в те краткие мгновения, что длилось падение, старшая дочь Росов почувствовала облегчение от боли. Ее поступок, который осудят и не поймут те, кто так беззаветно ее любил, навсегда расколет семью Рос Адель.

Смерть Агнес, не дожившей и до девятнадцати лет, на долгие годы остановит жизнь тех, кого она обрекла на невыносимую боль.

Вторая часть

1924–1926

19

1924 год, десять лет спустя

Этот день был особенным. Льюис опаздывал на смену в киоске, но изо всех сил крутил педали, чтобы нагнать время и все успеть. Пока он лавировал по улицам на велосипеде, купленном на многомесячные сбережения, он мог думать лишь об Агнес. Он так сильно по ней скучал, что порой ему казалось, будто она все еще рядом. Он никому не рассказывал об этих странных видениях, отчасти из-за боязни показаться сумасшедшим, но время от времени ему казалось, будто он ее видит. Последний образ сестры навсегда врезался в его память, и он мог воскресить его с поразительной точностью, как если бы она совсем не состарилась. Без всякой на то причины она являлась ему среди толпы на Рамбле, скрытая переплетением рук, ног и тростей буржуа. И хотя Льюис понимал, что эти видения вызваны лишь его тоской по ней, они все же приносили ему утешение. Всякий раз видя ее, он понимал, что, куда бы его сестра ни отправилась, с ней все хорошо.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как прямо перед ним выехала машина. К счастью, водитель вовремя затормозил, и Льюис отделался лишь громким выговором.

– Ты совсем спятил? Голову дома забыл?! – выкрикнул водитель, больше от испуга, чем от праведного гнева. Он едва не сбил юношу, но случившееся говорило лишь об одном: Льюис был опытным велосипедистом, способным вырулить в последнюю минуту. Пристыженный молодой человек принялся извиняться.

– Простите! Виноват! Но не сердитесь вы так!

Возобновив прежний ритм и не переставая крутить педали, юный Рос, которому уже исполнилось двадцать пять лет и который превратился в мужчину во всех отношениях, въехал на улицу Тальерс.

Пробираясь по грязным асфальтированным улочкам района, он приветствовал бывших соседей, которые, несмотря ни на что, его не забыли. В одном из беднейших кварталов Сьюдад-Кондаль семью Рос Адель очень любили, и после смерти Агнес многие, встречая их там, продолжали приносить свои самые искренние соболезнования.

Льюис подъехал к подъезду дома, в котором вырос, и оставил велосипед у бакалейной лавки по соседству. Не теряя ни секунды, он вошел внутрь.

– Пере, присмотришь за великом? – спросил он торговца, который лишь улыбнулся в ответ и молча кивнул. Порой язык жестов был куда яснее и понятнее, чем неудачно выбранные слова.

Юноша вышел из лавки и