Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

Мужчины уходят разносить вести, а я делаю глубокий вдох и возвращаюсь в дом. Магда с пустыми печальными глазами благодарит меня, обещает щедрую плату и уходит.

Я расставляю травы для окуривания и очищающие масла и принимаюсь за работу.

Очищение тела – это не столько пот и грязь (хотя я и их смываю), сколько избавление от всех смертных остатков, чтобы ничто не мешало душе уйти. Я обмываю тело Яцека водой с уксусом, благодаря Рожаниц за судьбу, которую они ему дали. Потом окуриваю его, прося дым унести все земные привязанности покойного. И наконец умащаю маслом шиповника, прося Рода следовать за его запахом, чтобы оно привело бога к душе Яцека.

Перед закатом приходит Магда и оставляет корзину, полную восковых свечей и чистой одежды – обрядить мужа. Она не заходит, просто ставит корзину в открытую дверь и уходит, не отвечая на мою благодарность.

Я одеваю Яцека, мою руки своим самым крепким мылом и беру целую охапку крапивы, чтобы заварить несколько кувшинов освежающего отвара. Он поможет не спать всю ночь. С наступлением сумерек приходят Даробор с Яротой. Я провожу их через комнату для больных, где они молча отдают дань Яцеку, затем на кухню и угощаю своим вином.

Мы обсуждаем, как справиться с полудницей, но ни у кого нет идей, пока Даробор не спрашивает:

– А куда она уходит? Ну, сейчас, когда солнце село. Где она может быть?

Ярота смотрит на меня. Я качаю головой.

– В сказаниях, которые я знаю, об этом ничего нет. Если она дух без тела, может, просто исчезает до следующего полудня. Или, может, следует за Дажьбогом во время его пути по небу. Но если у нее есть тело и она не может просто исчезнуть, это дает нам надежду. Значит, она где-то прячется в часы, когда слаба. Если мы найдем логово полудницы, можно напасть, когда она без силы.

Даробор согласно кивает.

– Я послежу за ней завтра.

– Нет! – Я мотаю головой. – В историях полудница всегда забирает мужчин. Даже если будешь держаться на расстоянии, она может заманить тебя какой-нибудь хитростью. Пойду я.

– Яга, милая, это очень опасно, – говорит Ярота.

Но я уже приняла решение. Только мне имеет смысл идти, хотя я не могу сказать мужчинам почему. Потому что Воланду нужно, чтобы я осталась жива. Он не позволит полуднице меня убить. Из всех людей в деревне я в наибольшей безопасности.

Итак, решено. После их ухода я позволяю себе маленькую кружку вина, а потом сажусь в углу комнаты для больных на табурет: в одной руке кружка с крапивным отваром, в другой – нож. У тела горит одинокая восковая свеча, заливая бледную кожу Яцека золотым светом.

Деревня снаружи затихает, только стрекот сверчков разносится в ночном воздухе. Я сижу не двигаясь и гляжу на лицо Яцека, пока оно не расплывается, не становится слишком большим, а потом слишком маленьким. Пытаюсь смотреть как бы сквозь него – как когда-то учила меня Весна, – чтобы увидеть невидимое.

Хочу увидеть отметину Рожаниц у него на лбу. Но как я ни щурюсь и ни напрягаю глаза, кожа остается чистой. Судьба Яцека либо стерлась после того, как свершилась, либо просто не открывается таким, как я.

Свеча догорает медленно, ее медовый аромат смешивается с запахом масла и курительных трав. Он такой знакомый и успокаивающий. Я сидела с несколькими покойниками в прошлом, но Весна всегда была в своей спальне, в пределах слышимости. Хотя она и не принимала всерьез рассказы о душекрадах, все равно велела будить ее, если что случится. Так я чувствовала себя в безопасности.

Теперь здесь только я и мертвец. Когда мерцает свеча, по спине пробегает дрожь и мне кажется, что тени движутся, но это лишь игра света. Я несколько раз моргаю, чтобы взгляд оставался свежим.

Интересно, увижу ли я Рода, когда он придет? Столько странного случилось, что не исключено. Однако с Купалы единственным богом или богоподобным, кого я видела, был Воланд.

Или Дьябел. Я перебираю про себя его имена, не произнося их вслух, и вспоминаю, как отчаянно он хотел услышать от меня хотя бы одно. И заставил произнести их все.

Каким же древним он должен быть. Как его боятся – столько имен, каждое проклято и избегаемо. Каждое имя – оружие.

– Он только первый из многих.

Я подскакиваю, чуть не опрокинув табурет, когда Воланд появляется из своих теней в ногах стола. Сердце, такое спокойное еще миг назад, трепещет, но почти сразу же успокаивается. Он стал настолько привычным, что я даже не боюсь.

– Я разберусь, – уверенно говорю я. – Как с оборотнем.

Воланд не отвечает, медленно обходит комнату, разглядывая мою мебель. Он кажется погруженным в свои мысли, и я на несколько минут оставляю его в покое. Но потом меня осеняет, что, может, от него-то я и должна сторожить Яцека.

– Прости, – спрашиваю я, сжимая нож. Много ли с него проку? – Ты промышляешь кражей душ?

– М-м?

Воланд отворачивается от шкафа, где рассматривал ряды моих горшочков с мазями – некоторые даже с интересом крутил в руках. Теперь он моргает, сбитый с толку, и, бросив взгляд на Яцека, наконец качает головой.

– Я не мамуна и не другая нечисть, которая крадет души предков ради силы. И я не Род, чтобы уводить души в Вырий. С какой стати мне делать работу за него? – говорит Воланд с легким презрением и отворачивается, но затем смотрит на меня через плечо, мышцы шеи напряжены от усилия. – Ты бы подумала уступить, если бы я пригрозил украсть его душу?

Я поднимаю нож:

– Я бы подумала ударить тебя.

Воланд слабо улыбается и кивает, поворачиваясь обратно, чтобы понюхать мазь из календулы.

– Род получит его.

И теперь мы молчим, а я наблюдаю, как он изучает мои запасы. Так не должно быть, но присутствие Воланда приносит мне покой. Теперь, когда Весна ушла, кажется, что он единственный, кто по-настоящему меня знает. Я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы Воланд остался надолго, составил мне компанию во время бдения. Но это так неправильно – хотеть этого. Я качаю головой, ругая себя.

Воланд замечает движение, поворачивается ко мне, прислоняется спиной к шкафу и скрещивает руки.

– Я бы очень хотел, чтобы ты была пострашнее, – говорит он с недовольным видом. – Полудницу труднее всего убить. В нее бессмысленно стрелять, потому что нельзя ранить. Серебро не возьмет, железо тоже. Она будет продолжать убивать, пока я не остановлю ее. Потому что это я привел ее сюда.

Я знала. И все равно меня выбивает из уютного оцепенения. Я смотрю на Яцека и понимаю, что он мог бы быть сейчас жив. Но он мертв. Из-за Воланда.

Он, должно быть, видит перемену во мне, потому что