Читать книгу - "Тайна Паганини - Наталья Николаевна Александрова"

культ Шамаша, культ древней творческой силы, и в этом им помогла священная фибула, Глаз Шамаша. Во время богослужения верховный жрец надевал эту фибулу — и через нее на него нисходила священная сила, сила Шамаша…

Ассирия была разрушена, на ее развалинах возникли новые царства, и древний культ Шамаша на многие века исчез, растворился среди новых народов.

Но священная фибула сохранилась, ее хранили как зеницу ока, передавали из рук в руки, и, когда она попадала к человеку, который был способен в полной мере воспринять священную силу и направить ее в нужное русло, на свет появлялся великий мастер…

— Такой, как Паганини? — догадалась я.

— И не только он. Как я уже сказал, Глаз Шамаша передавали из рук в руки преданные люди, Хранители. Одним из последних Хранителей был ваш дед. Он умер, не успев передать фибулу новому Хранителю, и из-за этого случилось много неожиданного.

Мой брат… он перешел на темную сторону и захотел завладеть Глазом Шамаша, чтобы применить его во зло. К счастью, вы хорошо справились, и только на последнем этапе мне пришлось вмешаться…

Но все в конце концов завершилось благополучно. Думаю, вы понимаете, как следует распорядиться святыней…

Я давно поняла, к чему он ведет, и не возражала.

Кулон уже помог мне, сделал то, что нужно, а хранить его дальше… пожалуй, это непосильная для меня задача.

Я бережно сняла древний кулон с шеи и протянула его Конраду Карловичу.

При этом я почувствовала печаль, как будто расставалась с близким человеком.

Печаль — но и радость от того, что передо мной открывается новая глава книги жизни…

Синьор Рагацци, импресарио, вошел в комнату без стука.

Паганини сидел на стуле посреди комнаты, опустив голову и подперев подбородок кулаками. Длинные темные волосы завешивали его лицо на манер вуали.

— Маэстро, все билеты проданы! — озабоченно проговорил импресарио. — Вы готовы к выступлению?

— Верни деньги за билеты! — прохрипел Паганини. — Я не могу сегодня играть!

— Но, маэстро, мы уже отменили два концерта! Я несу очень большие потери!

— Ничего, ты на мне уже очень много заработал!

— Но, маэстро, прошу вас!

— Я не могу играть! Как ты не понимаешь? Я не могу выйти на сцену! Меня ждет грандиозный провал!

Импресарио еще что-то бормотал, умолял, заламывал руки, говорил о своих детях, которых ждет нищета, но Паганини не слушал его. Слезы и восклицания этого жалкого человечка доходили до него с трудом, как сквозь толстое стекло.

Наконец Рагацци понял, что ничего не добьется, схватился за голову и ушел считать убытки.

Оставшись один, Паганини бережно взял в руки свою любимую скрипку работы Гварнери, которую называл Пушкой за ее мощное и глубокое звучание.

Никколо прижал бесценную скрипку к подбородку, поднял смычок и заиграл знаменитое рондо «Кампанелла» из своего Второго концерта си минор.

Скрипка звучала сильно и глубоко, но все равно Паганини чувствовал, что играет хуже, чем когда-либо прежде… хуже даже, чем в годы своего ученичества.

В его музыке не было подлинной страсти, того главного, за что его боготворили поклонники…

То золотое время, когда он носил на шее волшебный кулон, испортило его — он полагался на магию и разучился играть на струнах собственной души…

Нет, конечно, у него осталась безупречная техника, но техника без души, без страсти — ничто…

С таким исполнением он не может выйти на сцену!

Нет, нет и нет!

В этот день Никколо Паганини не вышел к ужину.

Он вообще перестал выходить из своей комнаты.

Потеряв свой великий дар, он потерял желание жить.

Поклонники приходили, приносили ему цветы и подарки, умоляли допустить к маэстро, но он был непреклонен, он никого не принимал.

Хозяин гостиницы оставлял перед дверью поднос с едой.

Паганини забирал этот поднос, но возвращал его почти нетронутым.

Он играл и играл, пытаясь, как в молодости, трудом и упорством преодолеть бессилие.

Он играл, но чувствовал, что играет с каждым днем все хуже и хуже.

Собственная игра мучила и раздражала его своей слабостью, своим несовершенством, отсутствием прежнего вдохновения. И однажды он, чтобы не слышать эту бездарную игру, снял со своей скрипки все четыре струны.

Он снова играл на этой беззвучной скрипке — и теперь ему казалось, что она звучит так же мощно и ярко, как в его лучшие годы…

Беззвучная музыка наполняла его душу, его сердце билось мощно, как прежде…

И наконец оно не выдержало.

Никколо Паганини не выходил из своей комнаты с утра до вечера.

Поднос с едой, который принес хозяин гостиницы, остался нетронутым. Хозяин долго стучал в дверь, но Паганини не отзывался…

Тогда хозяин вышиб дверь и вошел в комнату маэстро…

Но никого там не нашел.

Никколо Паганини исчез, исчез бесследно.

На следующее утро я позвонила в офис и сказала, что зуб мне залечили, но щека распухла, так что я ну никак не могу выйти на работу. Разговаривала я с секретаршей Аленой, и слышно было, как рядом Василиса шипит, как голодная кобра. Вот за что она меня ненавидит?

Так или иначе, на работу сегодня ни за что не пойду. Потом я позвонила сестрам, Анне и Марии, велела им все бросить и срочно приехать в больницу. После того как я помогла им избавиться от Арсения, отношения у нас явно улучшились.

И вот через два часа мы втроем сидели в больничном кафетерии и разговаривали. Девицы приняли известие о том, что наш отец жив, на удивление спокойно. Я коротко рассказала им всю историю, разумеется не упоминая кулон. Анна знала отца дольше меня, поэтому она сразу его узнала. И он ее тоже. Марию не признал сразу, сказал, что она выросла красавицей.

— Вот что, девочки, — сказала я, отпив отвратительный больничный кофе, — нужно решать, что с ним делать дальше. В больнице его долго держать не станут, обследуют, подколят витаминами да и выпишут. А куда? Это мы должны решить. Надеюсь, вы понимаете, что если бы дед Иван Федорович знал, что его сын жив, он оставил бы все ему.

— Да, это вопрос, — протянула Анна, — тем более что ему одному жить нельзя. Он вообще-то не слишком соображает…

— Врачи говорят, что это пройдет, просто в первое время нужен уход…

— Слушайте, а может, его… к маме? — вдруг спросила Анна.

Выяснилось, что их мать по специальности медсестра, сейчас на пенсии. В отличие от моей мамули, она с мужем жила дружно и сама бы его никогда не бросила, но он все метался, не удовлетворенный работой и вообще жизнью.

— Все, знаю! —