Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

вас, и брата Джоаккино. У меня не было намерения говорить еретические вещи. Надеюсь, вы понимаете это.

Отец Диодат пожал плечами.

– Вы не обязаны извиняться, Леонардо. Скорее, это я должен сожалеть. Дважды. Во-первых, потому что реакция брата Джоаккино была несоразмерной и весьма несдержанной. Во-вторых, потому что то, о чем вы говорили, меня очень интересует. Брат Джоаккино не способен отличить построения от провокации. Для него не существует оттенков. Все либо белое, либо черное, в отличие от вашей живописи. Меня всегда поражало, как вы выводите лица из десятка оттенков цвета.

Леонардо приподнял голову, слегка прикрыв глаза. Иногда было утомительно – постоянно получать комплименты, особенно если получаешь их вместо денег, – но нет ничего более лестного художнику, чем чувствовать себя оцененным именно за то, что, по мнению самого художника, и впрямь является его особенностью.

– Видите ли, отец, хороший художник должен изображать две вещи: человека и замысел его ума. Когда мы видим человека, мы не видим нос, рот, зубы. Мы видим намерение, доброе или злое, объект, на котором он сосредоточен, или покой, который он испытывает, созерцая собственное благополучие. Мы видим это в действиях, в движениях, которые совершает человек, заметны они или нет. Картина не движется: и все же я должен сделать так, чтобы тот, кто смотрит на нее, увидел это движение, эти намерения. – Леонардо улыбнулся. – Было бы большой ошибкой изображать все это четкими и однообразными линиями. Граница между одной вещью и другой, между лицом и стеной позади него меняет положение, если двигаюсь я или если движется одна из двух вещей, потому что этой границы не существует. Она находится лишь в моих глазах и в моем разуме.

– Вот, это и была та речь, которая меня очаровала, – сказал отец Диодат, помолчав немного. – Вы считаете, что сила человека заключена в языке, потому что он позволяет описывать вещи, которых не существует.

– Все языки черпают свою силу из этого. Представьте, сколько усилий мне пришлось бы приложить, чтобы создать сцену, достойно представляющую брак в Кане[28]. – Леонардо показал на фреску рядом с ним, поскольку на ней была изображена именно эта тема. – Мне пришлось бы взять десятки гостей, стол, еду и, наконец, суметь превратить воду в вино. Слишком много для меня, и сомневаюсь, что даже Браманте справился бы. Но если мы возьмем кисть, немного взбитого яйца, немного ваших превосходных красок, и вот мы попадаем сюда. – Леонардо показал на расписанные Зенале стены. – Мы закончили. Это не мелочь, не правда ли?

– Ну, господа, на этом наше задание почти закончено. У нас нет никакой причины задерживаться в Милане. Я имею в виду – нет никакой официальной причины. Понимаете меня, Робино?

Герцог де Коммин, положив локти на стол, барабанил друг о друга кончиками пальцев. Робино в нетерпении расхаживал рядом со столом.

– Конечно, понимаю, герцог. Как я вам уже говорил, Маттене этой ночью не вернулся к себе домой, и это хороший знак.

– Его могли убить на улице, – сказал Перрон де Баш, глядя куда-то вверх. – Или его мог сразить божественный гнев. Говорят, в последнее время опасно ходить по Милану, если ты во грехе.

– Тогда этот замок должен был бы гореть уже целые десятилетия. И мы вместе с ним. Извините, я слышу какой-то стук.

Все трое замолчали. Тут и впрямь раздалась пара ударов в дверь. Удары были быстрые и как бы бесшумные. Робино длинными шагами быстро подошел к двери и спросил:

– Кто там?

– Это я, я, – ответил голос Маттене.

– Понял, отец. Вы – приор.

– Именно так, мессер Леонардо. Я могу понять, что поведение брата Джоаккино вас раздосадовало, но уверяю вас: опасаться его вам не стоит.

– Значит, он не собирается писать епископу обвинение меня в ереси?

– Этого я исключать не могу. Но могу исключить, что такое письмо будет отправлено. – Отец Диодат посмотрел на Леонардо с добродушным видом. – Ни одно письмо не выйдет за пределы этих стен, прежде чем я его прочту, мессер Леонардо. И ни одно не попадет в руки моих собратьев, минуя меня. Слова, когда они написаны, летят на дальние расстояния, сохраняются во времени и могут причинить вред. Моя сила, как и всякая сила, заключается в том, что я знаю больше, чем моя паства.

Леонардо и отец Диодат прогуливались вдоль галереи монастыря и уже прошли пару кругов. Приор остановился, дойдя до трапезной, и снова посмотрел на Леонардо. Голос его был твердым, как его сапоги:

– Брат Джоаккино неправ в другом вопросе. Видите ли, Леонардо, правда состоит в том, что моя Конгрегация возникла именно как противодействие деньгам, торговле, постоянному и меркантильному использованию, которое священники делают из слова Господня. Поэтому мы и называемся «Бедняками Иисуса».

Леонардо кивнул. Он знал историю Коломбини, сиенского купца, который после прочтения житий святых, сочинения Якопо из Вараджине, обратился. Он раздал все свое имущество и начал жить в бедности. Сам он был из Сиены, и почти все монахи Конгрегации были сиенцами или тосканцами. Кроме брата Джоаккино, Леонардо никогда не встречал ломбардца-иезуата.

– Денег следует избегать, но истинный хозяин Милана не деньги. Деньги используют как средство для достижения власти, а не как самоцель. Начиная с Моро, который использует приданое племянницы, чтобы быть провозглашенным герцогом, и заканчивая последним из муниципальных секретарей, который покупает должность, оплачивая обязательства своему предшественнику. Но дьявольская форма, которую они почитают, не деньги. Это власть.

Продолжая говорить, приор вошел в дверь. Леонардо последовал за ним.

– Но эта власть – власть призрачная, смертная. Лишь Всемогущий может иметь истинную власть над людьми. Человек, каждый человек, какое бы место в мире он ни занимал, насмехается над Всемогущим и присваивает себе права, которых у него нет и которые принадлежат только Ему.

– Вы в том числе, – тихо сказал Леонардо.

– Да, я в том числе, – сказал приор, тоже оглядываясь вокруг. – Но я осознаю это. Я знаю свою смертную природу, и потому наша власть – лишь иллюзия. Мы бренны, как листья на самой дальней от ствола ветке.

– Да, отец. Об этом я часто в последнее время размышляю.

Отец Диодат посмотрел на него скорее как исповедник, чем как монах.

– Вы, конечно, слышали о том бедняге, которого убили и бросили посреди замка, да смилуется Господь над его душой?

– Его звали Кити, Рамбальдо Кити. Это был мой ученик, которого я вынужден был выгнать несколько месяцев назад. – Леонардо, продолжая рассматривать фрески, сделал несколько шагов. – Возможно, вы тоже его знали.

– Нет, не думаю. А почему вы спрашиваете?

Леонардо покачал