Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

неловких руках Боны Савойской, невестки Моро, невероятно надоедливой и навязчивой, которая была уверена, что сумеет править и после смерти мужа вместо своего маленького сына. Лодовико изрядно потрудился, чтобы убедить Бону довериться ему, а не слушать советника Чикко Симонетту. Это убеждение длилось долго и трудно, в какой-то момент Симонетту пришлось казнить, чтобы гарантировать, что он больше не будет говорить, когда его не спрашивают. К тому же пришлось заключить и Бону в самую высокую залу самой далекой башни самого удаленного угла замка. В конце концов доводы Моро возобладали, и в Милан вернулось спокойствие.

Однако оставался призрак Джана Галеаццо, который, сказать по правде, совсем не боролся за правление и, пока у него были вино и жеребцы, любезно предоставляемые дядей, находил жизнь приятной. Правда, это не являлось самой приятной темой в разговорах Моро.

Произнести имя Джана Галеаццо в доме Галлерани – вот что действительно было неприлично, не то что игра слов в присутствии духовенства.

– Что вы имеете в виду, брат Джоаккино? – спросила Тереза, возбужденная возможностью услышать человека, вызвавшего скандал в доме ее госпожи.

– Я имею в виду деньги, мадемуазель Тереза, – ответил брат Джоаккино. – Деньги, золото – средство, которое становится целью, дьявольскую грязь, в которую все жаждут облачиться. Истинный властитель Милана – не Моро, а деньги.

– Деньги. Сольдо. Sol-Do, – сказал Леонардо спустя мгновение. Говорил он с серьезным видом. – Нет, звучит плохо. Это нисходящая квинта. Создается ощущение завершенности, а не начала. Это так же уродливо, как споткнуться о кошку на верхней ступеньке лестницы.

На секунду воцарилась тишина. Затем Тереза разразилась смехом, похожим на лошадиное ржание, и ее смех был настолько искренним, что заразил всю гостиную, подобно аплодисментам, разливающимся по театральному залу.

Засмеялась и Чечилия, в своей изящной и благородной манере, почувствовав облегчение, что ей не придется вклиниваться в тот поворот, который приняла беседа.

Засмеялся отец Диодат, прикрывая рот и краснея, он ведь не должен шутить на подобные темы, но ведь шутят другие.

Засмеялся Жоскен Депре, щуря глаза и открыв рот, он хлопнул рукой по плечу Леонардо, который тоже смеялся.

Не смеялся только брат Джоаккино.

– Видите ли, брат Джоаккино, музыкальные интервалы вызывают ощущения, рожденные их пропорциями. Длиной струны или трубки, что их производит. Отсюда рождается гармония. Не сам по себе звук дарует ощущение, а их соотношение, согласие между их соотношениями.

– Если бы вы были правы, мессер Леонардо, – вмешался отец Диодат, тогда как сидящий рядом с ним брат Джоаккино напоминал собаку, готовую зарычать, – то самым возвышенным звуком из всех должен быть тот, что соответствует имени Господа нашего. Deus. De-us. Re-Ut.

– Если бы имя Господа нашего было одинаковым на всех языках мира, возможно, я бы принял вашу гипотезу. Но в семитском языке, на котором Господь Бог наш открылся людям, даже гласных букв не существует.

– Это означает, что слово и музыка далеки друг от друга, – сказал брат Джоаккино резким тоном. – А Господь, который решил отличить нас от животных, даровав нам слово, дал нам задание нарекать имена творению, уж точно не говорил нам заниматься музыкой. Человек – вершина творения, потому что Всемогущий даровал ему слово, а вовсе не потому, что он способен играть на лире. Даже собака может извлекать звуки из клавесина, если пройдет по нему.

– Она может извлекать звуки и из собственной глотки, если на то пошло.

– Это звуки, а не слова.

– Или же это слова, которых мы не понимаем. Нет, брат Джоаккино, я согласен с тем, что слово – это то, что позволяет нам властвовать над миром, но не с тем, что это дар Господа или то, что отличает нас от животных. Если бы это было так, зачем Господь даровал бы нам нечто, что позволяет нам лгать?

Леонардо развел руками, как будто говорил что-то простое и понятное всем.

– Животные не лгут. А люди – лгут. Вот настоящая сила нашего слова, то, что по-настоящему отличает нас от животных. Мы можем лгать. То есть мы можем говорить о том, чего нет. И о вещах, которых не существует. Я могу нарисовать собаку с восемью лапами или человека с двумя головами, но для этого мне не нужно их видеть или знать, что они существуют.

Леонардо продолжил, подняв указательный палец, а брат Джоаккино смотрел на него так, будто художник предлагал ему написать Христа в мини-юбке.

– Один великий философ, немец Николай Кузанский, говорит, что есть некая способность, уподобляющая человека Богу: способность изобретать то, чего раньше не было, и придавать этому смысл. Каждый человек может создавать в своей голове образы несуществующих вещей и убеждать других, что эти вещи существуют или будут существовать. Например, драконы или единороги.

Пока Леонардо говорил, брат Джоаккино встал, лицо его стало еще более недовольным, чем обычно.

– Итак, вы, Леонардо, утверждаете, что Господь даровал нам способность лгать? Что величайший дар Всемогущего своему творению – это ложь? Это, мессер Леонардо, богохульство. Возьмите свои слова обратно.

– Даже не подумаю, брат Джоаккино. Сначала сказать что-то, а потом взять обратно свои слова? Это все равно что выкопать яму и затем засыпать ее обратно. У меня и так слишком мало времени, чтобы сделать все, что нужно, – тратить его таким образом было бы грехом, не находите?

Брат Джоаккино повернулся к своему приору, и казалось, что негодование выходит у него из ушей (вместе с волосами).

– Отец, простите меня, но я не намерен оставаться в одном зале с грубым богохульником.

Тут повисло тяжелое молчание, которое было нарушено слугой, появившимся в дверях.

– Синьора графиня…

– Говорите, Корсо.

– Прибыли музыканты герцогской капеллы и посланники его христианнейшего величества. Герцог де Коммин, синьор Перрон де Баш и еще два господина, чьих имен я не знаю.

– Благодарю, Корсо. Разместите их в музыкальном салоне.

– Леонардо, Леонардо, когда же вы научитесь держать язык за зубами?

Чечилия Галлерани, держа вышивку на коленях, смотрела на Леонардо, качая головой. Леонардо, сидя перед ней в своем обычном деревянном кресле с тканевой обивкой, держал сложенные руки на сомкнутых коленях. В комнате, кроме них, была только Тереза. Двое священнослужителей ушли без единого слова: брат Джоаккино с высоко поднятым подбородком, а отец Диодат – извинившись перед хозяйкой дома. Жоскен Депре же удалился в салон, чтобы встретить музыкантов и французских послов, причем спешка и учтивость его смешались в равных пропорциях.

– Мне очень жаль, графиня. Я и представить не мог, что подобное интеллектуальное рассуждение могут принять за богохульство против Всемогущего. Я уже несколько месяцев посещаю ваш салон