Читать книгу - "Тайна Паганини - Наталья Николаевна Александрова"

И тут действительно снова раздался жалобный звук второй лопнувшей струны.

Зал на мгновение замер…

Но Паганини не остановился, он продолжал играть на двух оставшихся струнах!

«Мерзавец, — подумал Коста, — какой мерзавец!» И однако он хорош… так виртуозно играть всего на двух струнах… пожалуй, сам Коста не смог бы так…

Он покосился на Мельце.

Тот выглядел удрученным, но в глазах все еще светилась надежда…

И снова по залу пронесся печальный, горестный звон — лопнула третья струна…

Коста жадно уставился на сцену.

Но Паганини и на этот раз не сдался, он продолжил играть на единственной оставшейся струне!

Зал неистовствовал.

Джакомо Коста чувствовал себя жестоко обманутым. Вместо того чтобы сорвать концерт молодого виртуоза, он только помог ему добиться еще большего успеха!

Никколо прикрыл глаза.

Он не видел зал, полный восторженной публики, не слышал их хвалебные восклицания.

Своим внутренним взором он видел огромное помещение святилища, свод которого поднимался к самому небу. Казалось, свод и был небом, потому что он был расписан золотыми звездами, разбросанными по лазурному фону.

В центре этого помещения возвышался мраморный алтарь, на котором возлежал белоснежный жертвенный ягненок, посвященный великому Шамашу.

Сам Никколо стоял перед алтарем, держа в руках священную цитру, музыкальный инструмент, на котором можно было играть только в храме, перед алтарем.

Никколо… впрочем, это был не Никколо Паганини, а молодой жрец, с юности посвятивший себя служению Шамашу… так вот, этот жрец играл на храмовой цитре. Его переполняло священное безумие, ниспосланное великим Шамашем. Казалось, само божество вселилось в него, само божество извлекает звуки из струн.

Вот одна струна цитры лопнула, не выдержав напряжения божественной музыки… но жрец продолжал играть.

Лопнула вторая, третья струна… но музыка лилась из священной цитры, не иссякая.

Страстная, чувственная мелодия заполнила зал. Вот прозвучали последние, надрывающие душу звуки — и наступила оглушительная, звенящая тишина.

Зрители вскочили со своих мест, восторженно зааплодировали. Из всех концов зала понеслись крики: «Браво! Брависсимо!»

Это был триумф, абсолютный триумф…

Джакомо Коста заткнул уши ладонями, чтобы не слышать эти упоенные крики.

«Публика переменчива, — думал он, — переменчива и непостоянна, как ветреная женщина».

Давно ли она такими же восторженными воплями встречала его самого, и вот она нашла себе нового кумира…

Но он — это совсем другое дело.

Его слава была выстрадана, заслужена многими годами тяжелого, упорного, неустанного труда, ежедневными многочасовыми репетициями. Он получил славу по заслугам и должен был еще долго пользоваться ее плодами.

И вдруг появляется этот недоучившийся молокосос…

Ему все досталось слишком легко, славу поднесли ему на блюдечке…

Это несправедливо!

Через полчаса машина остановилась перед высоким зданием дореволюционной постройки. Фасад здания украшали мозаичные панно с изображениями всевозможных птиц. Были здесь цапли и аисты, орлы и пеликаны, но больше всего было сов. Были совы белые, полярные, были совы пестрые, лесные, некоторые совы сидели на ветках, а некоторые выглядывали из дупла.

Еще две каменные совы украшали стены возле подъезда.

— Этот дом построил в самом начале двадцатого века архитектор, который очень любил птиц. Вот он и использовал их образы в оформлении здания…

Мы подошли к двери.

Леонид нажал кнопку домофона и сказал:

— Дядя, это мы. Ну да, я и девушка, о которой я говорил.

Замок щелкнул.

Мы вошли в подъезд, холл которого был также украшен панно с совами. Тут все совы сидели на дереве и играли на музыкальных инструментах. Ансамбль, значит…

Был здесь и лифт — старинный, с красивой кованой кабиной.

Мы вошли в этот лифт, поднялись на третий этаж и оказались перед квартирной дверью.

Дверь эта меня удивила — она была деревянная, в облупившейся масляной краске.

Я, разумеется, ничего не сказала, но, видимо, не справилась со своим лицом, потому что Леонид усмехнулся и проговорил:

— Не удивляйтесь, это маскировка! Дядя думает, что так воры пройдут мимо его квартиры. Конечно, он обольщается, сейчас квартиры оценивают не по виду дверей, но если его это успокаивает — ради бога!

С этими словами он нажал на кнопку звонка.

Нас, видимо, уже ждали, потому что замок тут же щелкнул и дверь начала открываться.

Да, я не оговорилась: дверь именно начала медленно, плавно открываться, и сейчас я увидела, что под неказистой деревянной панелью находилась толстая стальная плита, вроде тех, какими закрывают банковские хранилища.

— У дяди в квартире много ценного, поэтому он придает безопасности большое значение, — пояснил Леонид и добавил: — Кстати, когда дверь откроется, не торопитесь и не делайте резких движений.

Дверь наконец открылась, и я поняла, что он имел в виду.

На пороге стоял не хозяин квартиры, не дядя Леонида, а огромный косматый пес.

Я не очень хорошо разбираюсь в породах собак, но такого пса как-то видела на картинке в журнале. Кажется, он называется ирландский волкодав. Название, как и внешний вид, вызывает уважение, то есть на самом деле это было форменное страшилище. И очень опасное.

И тут этот зверь зарычал и показал огромные клыки.

— Здравствуй, Мортус! — проговорил Леонид с невольной робостью. — Это ведь я! Ты меня узнаешь?

Видимо, волкодав его узнал. Он замолчал и отступил в сторону, а в дверном проеме появился высокий прямой старик с коротко стриженными седыми волосами.

Волкодав встал возле него.

— Здравствуй, дядя Кони! — с заметным облегчением выдохнул Леонид. — Что-то Мортус сегодня строгий!

— Характер портится, наверное, стареет. Здравствуй, Леня! Здравствуйте, барышня! Проходите…

И мы вошли.

Дверь за нами тут же с мягким щелчком закрылась, и мы оказались в просторной прихожей.

Эта прихожая была освещена несколькими бронзовыми бра, по стенам висело множество гравюр.

Хозяин квартиры шел вперед, не оглядываясь и не сомневаясь, что мы идем за ним.

Мы с Леонидом следовали за Конрадом Карловичем, пес замыкал нашу маленькую процессию, словно следя, чтобы мы не отстали и никуда не свернули. Я не оглядывалась, но слышала за спиной клацанье когтей по полу и ощущала присутствие огромного зверя.

Наконец хозяин открыл очередную дверь, и мы вошли в его кабинет.

Что это именно кабинет, было понятно по массивному письменному столу красного дерева и нескольким застекленным книжным шкафам, на полках которых стояли старинные фолианты в потертых кожаных переплетах.

Конрад Карлович сел за стол, а нам с Леонидом показал на два кожаных кресла по другую сторону этого стола.

Мы уселись, и только после этого волкодав лег на пушистый коврик возле двери.

— Я не предложил вам сразу чай или кофе, — заговорил хозяин кабинета, — потому что вы наверняка сначала хотите рассказать, с