Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

не смейтесь, мой читатель. Амброджо да Розате просто следовал медицинским знаниям своего времени, согласно которым болезни переносили не бактерии, а ветры, и ветры же могли их унести. Поэтому двери больниц того времени были обращены к Ватикану, чтобы Святой Дух мог легче войти внутрь. Эта деталь не показалась Леонардо странной. Странным показалось другое.

– Чума?

С удивлением на лице Леонардо приблизился к телу, которое не оказало сопротивления.

– Он не похож на умершего от чумы, – уверенно сказал Леонардо. – Для мертвеца он выглядит очень здоровым и цветущим. Простите за шутку, ваша светлость, но этот человек, перед тем как умереть, отличался отменным здоровьем.

– Именно в этом и проблема. Он совсем не выглядит мертвым. Магистр Амброджо утверждает, что не имеет ни малейшего представления о причине, вызвавшей смерть этого человека. Он исключает отравление и намеренное убийство, но говорит, что не знает, почему остановилось сердце.

– Магистр Амброджо говорит, что не знает. Ого.

Если бы он был у себя дома или в мастерской, он бы, наверное, проронил что-нибудь о том, что обычно Амброджо да Розате утверждал, будто знает все, но стоя перед Моро это было неуместно. Из всех советников герцога мнение астролога никогда не оспаривалось. Он продолжил:

– Если магистр Амброджо, самый искусный врач и хирург на полуострове, сказал это, что может добавить простой живописец, как я?

– Магистр Амброджо осмотрел его только снаружи. Я хочу, чтобы вы заглянули внутрь.

– Внутрь?

– Разве не правда, мессер Леонардо, что вы увлекаетесь анатомией и что для большей достоверности ваших картин и работ вы обычно обнажаете тела еще больше, снимая с них кожу и зарисовывая их устройство?

У Леонардо перехватило дыхание. Но лишь на мгновение.

В то время человеческая анатомия больше походила на некромантию, чем на рисование с натуры. Расположение органов было известно приблизительно, неполно, и там, где что-то не сходилось, помещали астрологические символы, полезные, как пластилиновая отвертка. Причина была такова: препарировать трупы было непросто. Не запрещено, но непросто. Препарировать лошадей, или собак, или свиней – пожалуйста. Препарировать женщину – не так уж сложно: в конце концов, как было известно, женщины лишены души и поэтому разрезать их на части, чтобы рассмотреть внутренние органы, не столь предосудительно или рискованно с точки зрения вечной жизни. Но с мужчиной дело обстояло иначе. Найти целый мужской труп и распотрошить его, чтобы заглянуть внутрь, не было ни легко, ни безопасно для того, кто не был врачом. Леонардо это делал, но ему не слишком нравилось, когда об этом узнавали посторонние, тем более что церковные суды подобные вещи могли истолковать превратно.

– Мои наблюдения в области анатомии, ваша светлость, основаны на изучении многих тел, которые мне довелось видеть во Флоренции, а также на сходстве между человеком и животным, которые можно заметить, ибо я вывожу аналогии и различия между одним и другим. Видите ли…

– Послушайте, Леонардо. Мне плевать, что вы делаете с трупами, лишь бы вы не брали исходный материал из живых христиан. Я не мой брат – кардинал и не его друг, восседающий на римском престоле. Но я правитель этого города, и, прежде чем о мертвых, я должен позаботиться о живых и сделать все, чтобы они не превратились в мертвых. Мне нужна ваша помощь.

– Да простит меня ваша светлость, если я вновь позволю себе заметить, что у меня уже много работы, и первым делом – бронзовый конь в память о вашем господине-отце, и для меня драгоценна каждая минута…

– Мессер Леонардо, я вас понимаю. Вы много трудитесь и мало получаете. От многих, включая меня. Ну хорошо, мессер Леонардо. Благодарю вас, что пришли так быстро, я отпускаю вас к вашим делам. Сейчас у всех кризис, верно?

– Увы, да, ваша светлость. Не время для веселья. Деньги плохо циркулируют, и те, у кого они есть, держат их при себе, даже когда их кому-то обещали.

– Я знаю, что вы все еще ждете крупный платеж от братьев Непорочного Зачатия церкви Сан-Франческо-Гранде[22].

– Да, увы, они должны тысячу двести лир. И мне, и де Предису[23].

– Это чрезвычайно несправедливо, – сказал Лодовико, понимающе кивая. – Завтра же они заплатят. Даю вам слово.

Как раз это и раздражало Леонардо в Лодовико. Он никогда прямо не обещал что-то в обмен на что-то другое. Он заставлял чувствовать себя обязанным. Как будто хотел напомнить, что господин – он, и ты это прекрасно знаешь, и он остается господином, даже если ты не хочешь этого признавать.

– Ваша светлость слишком добры. Меня интересует одна вещь…

– Слушаю вас.

– Если вы не возражаете, я мог бы пока взглянуть на этого несчастного и спереди. Магистр Амброджо мудр и опытен, но зрение у него уже не то, что раньше.

– Конечно, прошу вас.

Чуть помедлив, Леонардо положил руку на плечо человека, проверяя его податливость. Затем решительным движением – куда более уверенным, чем позволяли предположить его прежние слова, – обхватил его за бок и почти без усилий перевернул на спину.

И замер, пристально разглядывая тело несколько секунд.

– Никаких внешних следов, – произнес он.

– Да, снаружи – никаких следов, – ответил Лодовико.

Теоретически Моро повторил то же, что сказал Леонардо. Практически же между их словами была существенная смысловая разница, и ее уже невозможно было не заметить.

Как невозможно было не заметить, насколько изменилось выражение лица Леонардо. Он был по-прежнему серьезен, но исчезла та легкость, что обычно смягчала его черты и радовала всякого, кто с ним встречался. Казалось, он увидел нечто, ускользнувшее от внимания придворного астролога, но сам еще не был до конца в этом уверен.

Оба молчали еще несколько секунд.

– Мне будут нужны кое-какие вещи, – деловым тоном нарушил молчание Леонардо.

– Я немедленно пришлю казначея.

– Да, спасибо, – ответил Леонардо, не обременяя свою речь лишними титулами и притяжательными местоимениями. – Еще пошлите за Джакомо Салаи в мою мастерскую. Пусть возьмет мои листы, ножи и прочие инструменты, он знает какие. И никого не впускайте, кроме этих двоих.

Пять

– Ну ладно, впустите этих двоих, – тихо сказал Лодовико, оглядываясь по сторонам.

Здесь не было так светло, как в том зале, в котором он оставил Леонардо; более того, это была самая темная и самая укромная комната в замке. В общем-то, он выбрал такую специально и надеялся, что его гости это оценят.

Это была угловая комната без окон, и единственной системой вентиляции служила дымовая труба, едва успевавшая выводить дым от дров, которые безостановочно горели здесь с осени до весны.

Выглянув