Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

величественные. Создавать произведения в трех измерениях ведь легче, разве не так? А вот в двух – надо уметь. Тут нужны светотень и перспектива. Да, но какая перспектива? Правого глаза или левого? Все художники рассуждали о том, как видится пространство глазу, но у человека их два. Может быть, поэтому мы не видим четких границ предметов. А может быть, потому что границ вовсе не существует.

Леонардо очнулся. Глина будет мягкой и податливой еще полчаса, не больше. Нужно торопиться. Вот здесь. Коснуться пальцем тут, а потом там. Видишь, глина податливая. Это ясно на ощупь и видно глазу.

Где же она, граница между тобой и мной, а, конь? Здесь, где тебя касается моя рука? Но это лишь граница осязания. Если я надавлю, она изменится. И как мне сделать тебя из куска свежей глины одним лишь прикосновением?

Если я отойду, я тебя уже не касаюсь, но чувствую твой запах. Запах приятный – глины и воды, земли и свежести. А если кто-то коснется тебя, ударит тебя, я слышу звук. Слышу до тех пор, пока не отойду так далеко, что уже не услышу его. Может, здесь и есть граница между тобой и мной, а, конь? Но если я открою глаза, я сразу тебя увижу. И если я отхожу, я продолжаю тебя видеть, и ты остаешься в поле моего зрения, пока не скроешься за горизонтом. Так значит, она на горизонте, эта граница между мной и тобой, а, конь?

Леонардо оглянулся и бросил взгляд на восковую свечу, горевшую в углу, укоротившуюся на добрых два дюйма с тех пор, как он начал работу. Значит, он работает уже четыре часа. Скоро пора снова лечь в постель и поспать немного. Часок-полтора, может, два. До утренней зари. Через пять дней надо сдать эту работу. Еще нет хвоста, но еще есть время. И глина есть – та, что станет хвостом, вылепленным моими руками, руками Леонардо, сына Пьеро, что из Винчи приехал в Милан, и кто знает, сколько еще я пробуду в Милане. Может, мы здесь с тобой и останемся на всю жизнь, мой прекрасный конь. Я буду видеть тебя каждый день.

А если я тебя не увижу, потому что уеду, что ж, ничего. Ты так хорошо сделан, что, может быть, мне встретится какой-нибудь путник, который расскажет о тебе. Который опишет тебя, поведает о твоей форме и, быть может, покажет рисунок, где изображен ты. Это не то же самое, что видеть тебя, но это лучше. Я могу вообразить себе, каков ты есть, или даже придумать тебя еще прекраснее. И тогда ты станешь по-настоящему моим конем.

Значит, может быть, на самом деле нет границы между мной и тобой, а, конь? Как нет границы между мной и Моро, для которого, даже когда его нет рядом, я должен работать так, как хочет он. Или между мной и Салаи, да хранит его Бог и да накажет. Если его нет рядом, я беспокоюсь о нем. Если он рядом, я беспокоюсь из-за него. И где же граница, водораздел, где? Да, я люблю его, этого юношу. Как сына, которого у меня никогда не будет.

Четыре

Из-за стен замка еще не взошло солнце, а уже было найдено тело.

Вот уже несколько минут как густая ночная тьма стала рассеиваться над горизонтом, готовясь представить зрелище очередного нового дня. Но в самом замке было еще довольно темно, и даже во дворе, известном как Оружейный, почти ничего не было видно.

Именно поэтому Ремиджо Треванотти, привратник замка, не сразу понял, обо что он споткнулся: это было нечто, чему по правилам здесь быть не следовало, ведь, по приказу его светлости, на Оружейном дворе на земле не должно было находиться ничего, причем в любое время суток. А тут лежало что-то, какой-то мешок странной плотности, как будто набитый речными камнями, склеенными смолой. Таково было первое впечатление Ремиджо Треванотти, когда он поднялся на ноги, проклиная все на свете: ведь теперь ему предстояло убрать этот неподъемный мешок.

И только когда он стал переворачивать мешок, пытаясь придумать, как сподручнее взвалить его на плечи, он понял, что в нем находится человек.

Вряд ли человек этот был жив: слишком он был холодным и окоченевшим.

– Мертв?

– Мертв, ваша светлость.

– Зарезан?

– Не похоже, ваша светлость.

– От чего же он умер?

– Непонятно, ваша светлость.

– Это может быть она?

– Не исключено, ваша светлость.

– Мы знаем, кто он?

– Я его уже где-то видел, ваша светлость.

Голос принадлежал Бергонцио Ботте – не только сборщику податей Лодовико, но иногда и церемониймейстеру на его утренних приемах.

– Он был одним из просителей, которые требовали аудиенции вчера утром и которых ваша светлость не успели принять. Вчера днем он снова приходил в замок, чтобы просить о новой аудиенции.

– Вы помните, как его зовут?

– Я наверняка записал его в список самых настойчивых. Сейчас пойду и принесу этот список вам, ваша светлость.

– Идите, Бергонцио. Но сначала позовите мне магистра Амброджо.

Пока слуги укладывали тело на стол, магистр Амброджо Варезе да Розате ходил вокруг него, размахивая кадильницей с ладаном и лимонными листьями. Ладан был нужен, потому что считалось, что его теплый ароматный дым отгоняет ветры, разносящие заразу, а лимонные листья – потому что магистр Амброджо любил этот запах.

Положив тело, слуги стояли возле стола, переводя взгляд с мертвеца на врача, и больше всего на свете желали поскорее покинуть помещение.

– Разденьте этого несчастного, да смилуется Господь над его душой.

Что слуги и сделали быстрыми судорожными движениями, свойственными людям, объятым животным страхом, и скоро на столе лежал голый, мертвый и к тому же весьма бледный человек.

Амброджо да Розате начал медленно ходить вокруг тела, словно ястреб, высматривающий добычу.

Амброджо да Розате тоже искал добычу. Или, точнее, знак. Какой-нибудь знак. Но на этом теле не было никаких знаков. Не было следов ножа, или кинжала, или стилета. И крови не вытекло ни изо рта, ни из носа, ни из ушей…

– Переверните его.

…ни из других отверстий тела.

Амброджо продолжал задумчиво ходить по кругу, а слуги стояли неподвижно, надеясь, что скоро получат разрешение покинуть эту комнату.

Не было и других возможных признаков, например указывающих на мышьяк, столь модный в те годы.

Ни синяков, ни кровоподтеков, которые могли бы навести на мысль об избиении, драке, о нанесении удара каким-нибудь тупым предметом.

Не было и покраснения лица