Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

– Ты прав, но человеку невежливому я и отвечаю невежливо, – сказала Катерина, продолжая ходить взад-вперед по комнате. Аччеррито Портинари только что ушел, прощались с ним не столь многословно, как здоровались. – Как же так, ты приглашаешь его на обед, угощаешь лучшей телятиной во всем Милане, а этот ростовщик не только отказывает в законной помощи, но еще заводит разговоры о костре. Разве ростовщики не должны тоже гореть на костре, он что, не знает?

– Тоже? А кто еще?

Женщина еще несколько секунд ходила, кое-где протирая тряпкой. Потом не без труда села напротив сына.

– Леонардо, я не дура.

– Я прекрасно это знаю, матушка. Я ваш сын. Если черный оплодотворит белую, дитя родится серым. Но если дитя рождается черным, это, наверное, значит, что оба родителя были черными?

– Леонардо, слушай. Я слышала, что, когда ты жил во Флоренции, ты вел себя распутно, но я не придавала этому значения. Люди по своей природе злы. А уж если речь идет о сыне служанки… Но теперь я приехала сюда и вижу…

– Что же вы видите, матушка?

– Я вижу, как по дому шляется этот мальчишка, Салаи[17]. Он не рисует, не готовит краски, в общем, ничего не делает, но живет с тобой в одном доме.

– Неправда, что он ничего не делает. Он искуснейший вор. – Леонардо посмотрел на Катерину, приподняв бровь. И тут же в дверях показался Салаи, наверное, он догадался, что речь идет о нем. – Матушка, кроме шуток, подмастерье, приходя в мастерскую, всегда начинает с самой черной работы. Когда я поступил к Верроккьо, поначалу я чистил куриные клетки.

Да, вы все правильно поняли. В те времена у каждого художника дома был курятник, но не из продовольственных соображений. Во времена Леонардо не была полностью освоена техника масляной живописи: во Флоренции XV века часто писали темперой, то есть смешивая, темперируя (слово латинского происхождения) – хотя Леонардо не знал латыни, но процесс работал и так – пигменты со связующим веществом, яичным желтком, который при высыхании образовывал белковую сетку, способную прилипать к поверхности и удерживать цвета in aeternum, навечно. Поскольку до открытия ближайшего супермаркета оставалось ждать примерно четыреста пятьдесят лет, каждому художнику, которому нужны были свежие яйца, не оставалось ничего другого, как держать у себя дома курятник. Вот поэтому ученики и начинали свою карьеру с того, что чистили курятник. И только потом, лишь после этого могли перейти к другим, более соответствующим их таланту обязанностям: разбивать яйца, свежевать кроликов, растирать пигменты и тому подобное. Проходило порядочно времени, прежде чем они касались кистью доски.

Это объяснение может показаться интересным современному человеку, но никак не Катерине, которая прекрасно знала, как устроена художественная мастерская, включая и то, что случалось, когда художник уводил ученика в подсобное помещение.

– Леонардо, послушай, – вздохнула Катерина. – Ты почти никогда не ходишь на мессу, вот что.

– А зачем мне ходить на мессу? Я бы ходил, если бы священники читали то, что написано в Евангелии. Но я слышу лишь проповеди тех, кто путает волю Божью с бредом собственного рассудка. Как брат Савонарола во Флоренции и как брат Джоаккино здесь, в Милане.

– В прошлом году брат Савонарола сказал, что на Флоренцию вот-вот обрушится бедствие, и три дня спустя Лоренцо де Медичи умер.

– И для этого понадобился глас Божий? Лоренцо страдал подагрой, не мог стоять на ногах, раздулся как бурдюк. – Леонардо указал на Салаи, который подошел и устроился у него на коленях, словно котенок. – Я и сам вам могу предсказать, что этот негодник в течение трех дней что-нибудь украдет. Нужно просто его знать.

– Мессер Леонардо, в прошлый раз это был не я! Наверное, вы ошиблись в подсчетах…

– Вот, слышите, матушка, что говорит Салаи? Собака говорит «гав-гав», кошка – «мяу-мяу», а Салаи – «это был не я». – Леонардо шлепнул парня по затылку, но это было скорее лаской, чем ударом. – А проповедник твердит: «это воля Божья, воля Божья». У каждого свой голос.

– Леонардо, сынок, осторожнее со словами. За грехопадение карает не только Бог, но и люди. Во Флоренции тебя спасло лишь то, что с тобой был кузен Медичи, и если бы осудили его, осудили бы и тебя. Но мы в Милане, а не во Флоренции. Постарайся следить за тем, что ты говоришь и делаешь.

– И что же я делаю такого предосудительного, матушка?

– Леонардо, ты сам знаешь…

– Матушка, раз я сам знаю, мне не будет стыдно, если вы скажете.

Катерина промолчала, теребя в руках тряпку.

– Вы говорите о том, что я делаю вещи, противные природе, как утверждал милейший Портинари?

Катерина молча кивнула.

– Вы правы, матушка. Я делаю вещи, противные природе. А если точнее, я делаю только одну вещь, противную природе. И знаете, какую? – Леонардо нежно погладил Салаи по голове, и тот потянулся к руке хозяина, как котик, мурлыкая и выгибая шею. – Я не ем мясо. Я не питаюсь останками других животных, стоящих ниже меня, убитых мною или кем-то другим – неважно, – как это делает большинство зверей в природе. Обжираться мясом более слабых животных – это вещь, согласная природе, но я питаю к этому отвращение.

Леонардо поднялся из-за стола, предварительно подтолкнув Салаи в спину, явно раздраженный всем, что произошло после обеда. Когда он встал, складки его розового одеяния разгладились.

– Я питаю к мясу отвращение, но не мешаю есть его тем, кто мне дорог, ведь я только что принес вам кусок, чтобы Вы сварили бульон, сделали фрикадельки или что захотите. Я не ел его, потому что это не доставляет мне удовольствия, а вы его съели, потому что вам это доставляет удовольствие. – Стоя в дверях, Леонардо обернулся, улыбаясь. – Точно так же завтра я не стану мешать вам пойти слушать вашего любимого брата Джоаккино, который несет чепуху об адах, апокалипсисах, землетрясениях и саранче. А теперь, если позволите, я пойду спать. И если не позволите, все равно пойду.

При свете свечи

Палец скользнул по бедру лошади, туда, где мышца переходит в сухожилие и пропадает в глубине. Леонардо внимательно и сосредоточенно изучал мышцу[18], мышца – это движение. Она важна, но ее недостаточно. И все же ваяние – это легче, чем живопись. Да-да, ваять легче, чем писать картины. Ты находишься в трех измерениях – просто копируй то, что видишь и чувствуешь, и все тут. Ведь есть же причина тому, почему картины древних греков такие нелепые, а статуи –