Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

сродни жонглеру. Он удерживает в равновесии чужие деньги, и каждый раз, когда я касаюсь чужих монет, в моих руках остается немного. Но даже если я держу в воздухе десять тарелок, в руках у меня всегда остается только одна, и даже она – не моя.

И это, в общем, правда. При обороте около ста тысяч дукатов капитал филиала составлял примерно одну десятую – всего-то десять тысяч. Однако это не мешало Аччеррито Портинари прибегать к этому пояснению каждый раз, когда ему приходилось отказывать кому-либо в кредите. Обычно на этом месте Аччеррито начинал объяснять очередному просителю, что не может давать деньги кому попало, а только под конкретные гарантии. Но поскольку нынешний его собеседник был гением, пояснять это не потребовалось.

– Вы говорите, что не можете давать деньги первому встречному, – сказал Леонардо все с той же улыбкой. – Я понимаю. Но я не первый встречный, мессер Аччеррито. Вы хорошо меня знаете. У меня есть куда больше, чем старая одежда, чтобы предложить вам в залог. У меня есть мастерская и мои картины. Вы же хорошо меня знаете, мессер Аччеррито.

– Именно поэтому, мессер Леонардо, я никогда бы не стал себя вести с вами как ростовщик. Вы просите пятьсот дукатов, а предлагаете в залог картины, которые стоят в десять раз больше.

– Если бы у кого-то нашлись деньги купить их, конечно, – покачав головой, ответил Леонардо. – Вы правы, мои работы ценятся, и поэтому мало кто может себе их позволить.

– Верно. Мы не во Флоренции, где красивые вещи ценятся и за них платят звонкой монетой.

– И здесь ценятся, поверьте мне. Но у людей нет денег. И тогда они берут взаймы, чтобы их купить.

На лице Аччеррито Портинари появилась хитрая улыбочка.

– Какого герцога вы имеете в виду, мессер Леонардо? Знаете ли, здесь, в Милане, не все так однозначно. Герцога Бари, то есть Лодовико Моро, или герцога Миланского, нашего дорогого Джана Галеаццо? Между прочим, вы знаете, какую здесь сочинили новую песенку как раз по этому поводу? Я недавно слышал, как ее распевали в квартале Навильи.

И Портинари запел прекрасным тенором:

Позвали гения Леонардо,

пред Изабеллой и голым Галеаццо он предстал:

«Нам очень-очень надо

машинку, чтоб член всегда стоял».

Учитывая упомянутое ранее полное отсутствие приватности, печальная супружеская драма Джана Галеаццо Сфорцы и Изабеллы Арагонской была известна всему Милану. Долгие месяцы юный герцог Джан Галеаццо, которому было чуть больше двадцати лет, был не в состоянии консумировать брак со своей законной супругой Изабеллой. Никто не знал, было ли это вызвано действительно impotentia coeundi[16], как утверждал придворный врач и астролог Амброджо Варезе да Розате, или же неблагоприятной и несвоевременной астрологической ситуацией, как клялся и божился сам герцог. Или же, возможно, Джан Галеаццо испытывал физическое влечение к крепеньким пажам, с которыми задерживался за тяжелыми портьерами, как поговаривал весь город, включая окраины. Как бы то ни было, на протяжении многих лун брак не был скреплен половым актом, как велит Бог. Именно этим и руководствовались Лодовико Моро и кардинал Асканио Сфорца, чтобы заставить Джана Галеаццо исполнить свой супружеский долг. «Не исполнить брачную консумацию – это смертный грех, – сказали ему дяди, так что если ты не хочешь попасть в ад, то постарайся преодолеть свое отвращение к вагине и исполни свой долг. Иначе брак будет объявлен недействительным, приданое твоей жены придется вернуть, и мы потеряем десятки тысяч дукатов, а вместе с ними и лицо».

Тем временем Катерина вошла в комнату и начала убирать со стола немногочисленную посуду. На то, чтобы услышать слова Портинари и заметить, что лицо сына помрачнело, ей хватило нескольких секунд.

– Увы, я не обладаю такой силой, мессер Аччеррито, – сказал Леонардо, глядя в сторону. – Я могу увеличить физическую силу человека, но не могу изменить его волю и склонности. И даже если бы умел, уверяю вас, я бы не стал.

– Полно вам, мессер Леонардо, не делайте такое лицо. В конце концов, о том, что предпочитает Джан Галеаццо, теперь знают даже во Франции, это уж точно не государственная тайна. Кстати, мессер Леонардо… Вы знаете, что в этом городе содомитов сжигают на костре. Так повелел Галеаццо Мария, и этот закон никогда не отменяли. Здесь мы не во Флоренции, где терпят и не такое.

– И к чему вы это говорите, мессер Аччеррито?

– К тому, что я просто хотел дать вам совет. Ходят такие слухи… Здесь мы не во Флоренции. Ах, прекрасная Флоренция! Не знаю, как вам, а мне ее сильно не хватает…

– А можно вас спросить, мессер Аччеррито? – спросила Катерина вызывающим тоном.

– Слушаю вас, монна Катерина.

– Раз вы так тоскуете по Флоренции, почему бы вам туда не вернуться?

– Потому что, я думаю, это неуместно, вот почему. Вы нуждаетесь во мне. Массимилиано нуждается во мне. Каждый раз, когда я не вижу его несколько дней, я замечаю в нем перемены.

– Благодарю вас за вашу заботу, – сказал Лодовико Моро. – Но я все же считаю, что если бы вы вернулись на некоторое время в родной город, это было бы большим облегчением для вашего отца и вашей сестры. И для вас самой тоже.

Беатриче, не глядя на мужа, направилась к ребенку. Малыш ползал на четвереньках, пачкая ручонки ароматными травами, которые слуги рассыпали по полу, чтобы заглушить тяжелый запах жилой комнаты, застоявшийся в спальнях. За ним строгими внимательными взглядами наблюдали женщина в черном и мужчина в красном.

– Иди сюда, Массимилиано…

Протянув руки, Беатриче ловко подхватила ребенка, держа его перед собой на вытянутых руках. Женщина в черном следила взглядом за младенцем: то, что его подняла мать, не освобождало ее от обязанностей. Теодора, кормилица, заботилась о Массимилиано двадцать четыре часа в сутки, включая и те три-четыре минуты в день, когда его допускали к родителям.

Беатриче д'Эсте было в то время восемнадцать лет, но сегодня мы бы дали ей вдвое больше. Отчасти из-за родов, отчасти из-за второго подбородка и легкой полноты, которая после родов отказывалась исчезать и которую герцогиня Бари старалась скрыть, нося просторные платья с вертикальными полосами из золота и серебра: но хотя некоторая полнота, как говорилось ранее, и была показателем состоятельности социального положения, даже в те времена мужчины могли ее себе позволить гораздо чаще, чем женщины.

Однако в тот день герцогиня была одета в коричневое платье с пышными рукавами, а на голове, вместо обычного жемчужного убора, носила черную шелковую шапочку