Читать книгу - "Тайные войны спецслужб. Англосаксы и Ватикан - Иосиф Борисович Линдер"

В сентябре 1861 г. в Генуе открылась польская военная школа, а в октябре в Варшаве был основан подпольный Комитет движения. Летом 1862 г. он был преобразован в Центральный национальный комитет (Centralny Komitet Narodowy), ставший руководящим центром польских заговорщиков (так называемые красные) в период подготовки восстания. В его состав входили Я. Домбровский, И. Хмеленьский, 3. Падлевский, Б. Шварце, С. Бобровский. Региональные комитеты «красных» создавались в Литве и Правобережной Малороссии. Свои подпольные организации имели и представители партии землевладельческой шляхты и буржуазии (так называемые белые). К концу 1862 г. в подпольных организациях состояли от 20 до 25 тысяч человек. Польская эмиграция производила закупки огнестрельного оружия в разных городах Европы, преимущественно в Литтихе (современный Льеж). Вооруженное восстание планировалось начать весной 1863 г. Однако оно вспыхнуло спонтанно, чего не ожидали ни эмиграция, ни руководители заговора в Польше.

В разведке нет отбросов — в разведке есть кадры.

Адмирал Канарис, руководитель абвера

До начала выступления польские сепаратисты пытались скоординировать свои действия и с российскими заговорщиками. В конце сентября 1862 г. в Лондоне состоялись переговоры представителей ЦНК (А. Гиллер, 3. Падлевский, В. Милович) с русскими эмигрантами (А. Герцен, Н. Огарёв, М. Бакунин) и членом КРОП А. Потебней. Обсуждались в основном право крестьян на землю, вопрос о белорусских, литовских и малороссийских землях (границы 1772 г.), участие русских офицеров в польском восстании. Российские «лондонские сидельцы» были готовы идти практически на любые уступки полякам, но при этом предостерегали последних от преждевременного выступления. В ноябре — декабре 1862 г. в Петербурге прошли переговоры представителей ЦНК (3. Падлевский и В. Коссовский) с представителями Центрального комитета «Земли и воли» (Н. Утин, А. Слепцов, Л. Пантелеев) и членом КРОП А. Потебней, которые привели к формализации российско-польского революционно-сепаратистского договора.

Участник переговоров вспоминал: «Но вот, должно быть в конце ноября, господин с пенсне экстренно собирает нас и сообщает, что из Варшавы приехал Падлевский, делегат от центрального польского комитета, и просит, чтобы „Земля и Воля" назначила кого-нибудь для переговоров с ним. Дело это возложили на Утина и господина с пенсне. Было два свидания; на первом из них Падлев-ский заявил: восстание в Польше, если только правительство не отменит набора, неминуемо вспыхнет (по времени выходило, месяца через два); могут ли поляки рассчитывать на какую-нибудь помощь со стороны русской революционной партии? Ему объяснили, что будет доведено до сведения комитета „Земля и Воля", и он получит ответ. Собрался наш комитет. Мы все сочувственно относились к польскому движению, предвидели вероятность революционного взрыва, и тем не менее категорическое заявление Падлевского, что восстание вспыхнет в самом непродолжительном времени, произвело на нас ошеломляющее и удручающее впечатление: нам казалось, что поляки идут на верную гибель. Но это уже их дело»[167].

Принятые в ходе переговоров решения зафиксировали в меморандуме, составленном на французском языке в двух экземплярах. «Из меморандума явствует: а) что основные принципы, согласованные в Лондоне, признаются Центральным комитетом „Земли и Воли" „за основание союза двух народов — русского и польского"; б) что ЦК „Земли и Воли" считает ЦНК единственным представителем польского народа, а ЦНК, в свою очередь, считает ЦК „Земли и Воли" единственным представителем русского народа; в) что ЦНК будет действовать только на Правобережной Украине и что Русинский провинциальный комитет польской организации установит прямые контакты с Малороссийским комитетом „Земли и Воли"; г) что, хотя Россия и не подготовлена к революции, землевольцы примут меры к тому, чтобы помочь польскому восстанию действенной диверсией; д) что Комитет русских офицеров в Польше, являясь самостоятельной организацией, борющейся „за дело русской свободы и независимости", получит от ЦНК финансовую помощь; е) что между организациями устанавливалась регулярная переписка с еженедельным обменом корреспонденцией»[168].

«В конце 1862 года, — писал участник событий Булан-цов[169], — в Царстве Польском носились слухи о восстании; уже стали появляться в лесах скопища неизвестных людей; но никто в то время еще положительно не думал о возможности явного мятежа. Никому не приходила в голову мысль о такой дерзости; а между тем вооружение шло деятельно; поляки готовили оружие, порох и т. п.; почти в каждом семействе шили одежду, конфедератки, щипали корпию. Местная полиция, состоявшая исключительно из поляков, конечно, знала о том, но молчала. Впоследствии обнаружилось, что многие полицейские власти принимали деятельное участие в приготовлении к восстанию и в самом мятеже.

Наши военные еще с 1861 года отдалились от поляков и не бывали в их семействах, а потому и не могли знать положительно о приготовлениях к открытому восстанию; хотя все понимали, все чувствовали, что вокруг их готовится что-то недоброе. Поляки в своих действиях и поступках в отношении к русским стали чрезвычайно дерзки, нахальны. Русскому в Польше была жизнь не в жизнь: худо и дома, еще хуже вне его. <…> Начальство не приступало к решительным мерам, полагая, что поляки опомнятся, придут в себя, и действовало мерами кротости. <…> Всякая мера правительства, клонившаяся к восстановлению спокойствия, тишины и порядка, нарушаемых поляками, выставлялась ими в виде насилия; всякое бесчинство, публичное оскорбление, наносимое русским, оправдывались, по-иезуитски, патриотизмом. Словом сказать, смотря по обстоятельствам — из мухи делали слона и из слона — муху.

Чем меры правительства были снисходительнее, тем поступки поляков были нахальнее. Когда же, наконец, обнаружилось, с какими людьми довелось нам иметь дело, были приняты меры решительные, но уже было поздно, и со стороны поляков все было готово к открытому восстанию. В конце 1862 года был отдан приказ по войскам: быть постоянно в готовности к действию, усилить патрули, забирать с улиц всех шляющихся по ночам и т. д. Тогда же стали доходить до начальства положительные слухи, что в лесах сбираются толпы неизвестных людей; иные являлись с дубинами, другие — с оружием. С нашей стороны стали посылать отряды для разогнания шаек. При появлении их мятежники разбегались»[170].

Нельзя сказать, что руководство российских специальных служб не знало о готовящемся выступлении, однако точное время мятежа, силы мятежников и точные места выступлений были выявлены в самый последний момент. «Известие о дне, назначенном для восстания, было получено заблаговременно и немедленно сообщено Его Высочеству наместнику; но первая вспышка мятежа захватила наши рассеянные по Царству отряды врасплох»[171]. И причиной тому стала спонтанность выступления мятежников. Для того чтобы изолировать молодежь и лишить кадров повстанческие организации, помощник наместника маркиз А. Велёпольский выступил инициатором рекрутского набора в январе 1863 г. В списки рекрутов было включено