Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

из каждой семьи кто-нибудь прикосновен к делу Волынского, невозможно изобразить чувства радости и огорчения, надежды и страха, которые борются теперь между собою и держат всех в общем напряжении». Такая же паника охватила столичный свет и в 1718 году, когда начали брать людей по делу царевича Алексея Петровича, и в 1743 году, когда город жил слухами об арестах по делу Лопухина.

Но вернемся к Винскому. Он решил бежать из столицы, срочно уехать в Лифляндию, но денег на дорогу не было, а взять их в долг у свояка (мужа сестры жены) не удалось. «Мучимый нежностью к жене, оставленной мною без всякаго призрения, страхом быть захваченным в крепость, нетерпением исполнить задуманное путешествие и неизвестностью успеха, я в сей день сумрачный бродил по улицам, никуда не заходя и ничего не евши». Примечательно, что здесь речь идет о человеке, который не чувствовал за собой вины, никогда не знал ни самого Кашинцова, ни его товарищей. Лишь потом выяснится, что Кашинцова знал Соколов, а Соколов был приятелем Винского, и этого оказалось достаточно для подозрений и ареста. Вернувшись вечером домой, Винский поразил жену своим мрачным видом и, против обыкновения, не отправился в трактир. Жена его, также против обыкновения, домоседству супруга не обрадовалась, а, наоборот, тоже нечто предчувствуя, как писал Винский, «старалась меня уговорить выйти из дому. Но я упорно оставался, сидел, грустил, как ожидая приговору, словом час мой ударил: ковшик горечи поднесли, надобно было выпить. Вскоре он услышал шум и увидел, как в темноте передней блеснули форменные пуговицы…». Массона в 1796 году взяли после бессонной ночи, под утро, когда он только что сжег свой дневник и другие бумаги: «Управившись с этими предохранительными мерами и видя, что еще не рассвело, я собирался опять лечь в постель, но вслед за тем послышался стук в двери — то пришли за мной». Обычно к этому времени указ об аресте уже был подписан. Документ этот обычно произволен по форме, но ясен по содержанию: «Указ нашим генералу Ушакову, действительным тайным советникам князю Трубецкому и Лестоку. Сего числа доносили нам словесно поручик Бергер, да майор Фалькенберг на подполковника Ивана Степанова сына Лопухина в некоторых важных делах, касающихся против нас и государства; того ради — повелеваем вам помянутого Лопухина тотчас арестовать, а у Бергера и Фалькенберга о тех делах спросить о том, в чем доносят на письме, по тому исследовать и что по допросам Лопухина касаться будет до других кого, то, несмотря на персону, в Комиссию свою забирать, исследовать и что по следствию явится, доносить нам». Это — указ императрицы Елизаветы Петровны от 21 июня 1743 года, по которому началось знаменитое дело Лопухиных.

Следующей стадией опалы обычно становился домашний арест, о чем уже отчасти сказано выше. «Графу Михаилу Бестужеву объявить Ея и.в. указ, чтоб он со двора до указу не выезжал», — таким был указ о домашнем аресте в 1743 году одного из участников дела Лопухиных. Бестужева дома не оказалось. Он отдыхал на приморской даче, где его взяли и предписали продолжать «отдых» уже не выходя из комнат, под охраной. Указ о домашнем аресте означал, что к дому опального наряжался караул, который не разрешал хозяину ни выходить из дома, ни принимать в нем гостей. Указ о домашнем аресте Меншикову последовал 8 сентября 1727 года. Его объявил приехавший к светлейшему генерал С. А. Салтыков, который именем императора запретил Меншикову покидать дворец. Как содержали людей под домашним арестом, видно из инструкции подпоручику гвардии Каковинскому, приставленному 16 апреля 1740 года к дому А. П. Волынского. Ему предстояло заколотить все окна в доме, запереть и опечатать все комнаты, кроме одной. В ней и следовало содержать опального кабинет-министра, как в камере «без выпуску», постоянно. Все это делалось, согласно инструкции, для того, чтобы арестант «отнюдь ни с кем сообщения иметь или тайных тому способов сыскать не мог и для того горнице его быть безотлучно и безвыходно двум солдатам с ружьем попеременно, клетям приставить особый караул».

Дети Волынского содержались в том же доме отдельно от отца. Согласно указу Елизаветы Петровны от 13 ноября 1748 года о домашнем аресте Лестока, опального вельможу держали отдельно от жены, «а людей его никого, кто у него в доме живет, никуда до указу с двора не пускать, також и посторонних никого в тот двор ни для чего не допускать, а письма, какие у него есть, также и пожитки его, Лестоковы, собрав в особые покои, запечатать и по тому же приставить караул». Посаженного под домашний арест человека содержали в собственном доме, как в тюрьме, — под постоянным контролем. Француз Мессельер писал в 1758 году, что посаженного под домашний арест А. П. Бестужева-Рюмина «по обыкновению … раздели донага и отняли у него бритвы, ножички, ножи, ножницы, иголки и булавки… Четыре гренадера с примкнутыми штыками стояли безотходно у его кровати, которой завесы были открыты».

В одних случаях домашний арест оказывался недолгим — Лестока отвезли в Петропавловскую крепость через два дня после того, как объявили домашний арест. А. П. Бестужев-Рюмин же маялся под непрерывным присмотром четырех гренадеров целых 14 месяцев. Долго держали в Москве под домашним арестом бывшего кабинет-секретаря Петра I А. В. Макарова, и, как он жаловался в 1737 году императрице Анне Ивановне, все его «движимые имения и пожитки запечатаны, и он к ним не допускается, хотя ему нужна одежда и другие вещи, которые, запертые в других комнатах портятся и гниют». 20 сентября 1737 года Анна указала «его, Макарова, арест таким образом облегчить, чтоб ему в церковь Божию ехать и прочие домашние нужды исправлять позволено было; только б в прочем по компаниям никуда не ездил, толь меньше из Москвы съезжать дерзнул, и в том его обязать надлежащим реверсом, также и к запечатанным пожиткам его допустить и их ему в деспозицию отдать», а также взять «по описи реверс, что ничего не продаст и отдаст на сторону». На стадии домашнего ареста следователи могли приезжать в дом арестованного и допрашивали его, что и было в деле Волынского 1740 года, Лопухиных 1743 года, Бестужева 1758 года и других. Но не всегда домашний арест смягчали так, как это произошло в случае с Макаровым. Наоборот, после домашнего ареста чаще всего следовала ссылка или перевод в крепость, в тюрьму. Впрочем, попадали туда и без «прохождения» стадии домашнего ареста.

Теперь коснемся различных аспектов работы розыска при аресте государственного преступника, жившего вдали от