Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

веке. В своих записках Д. И. Рославлев вспоминает об этом: «Вы, читатель, конечно слыхали, что в былые времена по улицам Петербурга водили так называемые языки, то есть каких-либо преступников для того якобы, чтобы указать благодетельному правительству те дома, в которых они привитали или тех людей, которые были их товарищами или пособниками. Завидевши издали приближение таких языков, жители богоспасаемого Петрограда сами спасались от грозившей им опасности, бежали в соседние улицы, скрывались в ближайших домах, словом, всячески старались не встречаться с процессиею, потому развозимый язык часто, ни с того, ни с сего, указывал как на своих приятелей, так и на людей, которые и не видывали его.

Провинция в этом отношении не отставала от столицы. С пойманным разбойником доброе начальство — в виде исправников, стряпчих, заседателей земского суда — отправлялось разгуливать по уезду. Настоящих своих милостивцев разбойник, разумеется, не указывал, надеясь, что они еще будут ему полезны впоследствии, зато мстил своим врагам, обзывая их как своих укрывателей. Если же у самого развозимого языка не было особенно им нелюбимых людей, то опять тогдашнее начальство принимало на себя труд подсказывать ему имена тех лиц, которых следовало обвинить в пристанодержательстве; для этого, разумеется, избирались достаточные жители, которых начальство хотело поучить. Чтобы дать правдоподобие своим оговорам в обоих случаях, разбойник обыкновенно говаривал, что он или знает дом своего приятеля, но не знает его имени, или не знает ни дома, ни имени, но помнит его лицо. В первом случае, проезжая деревню, он указывал на тот или другой дом, что вот, где много раз проживал и куда отдавал краденые вещи на сохранение или для сбыта. Другой маневр состоял в том, что разбойник никак не мог припомнить дома, а надеялся узнать хозяина, и вот сбирали весь люд-людской деревни. Разбойник внимательно рассматривал всех предстоявших и дрожавших и указывал на своего благодетеля … Во всяком случае обвиненное разбойником лицо арестовывалось». Далее Рославлев рассказывает, как оговоренные «языком» давали взятку начальнику и самому злодею.

Доставленного в сыскное учреждение преступника или подозреваемого опознавали. Задолго до эпохи Петра I, в деле волшебника Афоньки Науменка (1642–1643) есть описание следственного действия, которое в современной криминалистике называется «опознание». Во время допросов Науменок показал на некоего Никитку Крестенника, о котором говорил как о своем сообщнике. Срочно в Москве отыскали двоих людей, которых звали Никитка Крестенник. Один оказался стрелец, другой — пушкарь. И далее в деле сказано: «И стрелец Никитка Крестенник, и пушкарь Никитка ж Крестенник во многих людех (т. е. среди других людей. — Е. А.) Афоньке Науменку казаны, и Афонька, их смотря неодинова [не раз], а сказал, что того Никитки, у кого для порчи покупал коренье, не опознал и тут его нет. И стрелец Никитка и пушкарь Никитка ж даны на поруки потому, что их Афонька не знает». Через некоторое время снова провели подобное же опознание — Афонька показал на Сеньку, человека Федора Карпова. По описанию внешности, данному Афонькой, стрельцы начали опрашивать жителей (преимущественно священников) в указанных преступником частях города. Стрельцы ходили по дворам и говорили жителям: «У Льва, да у Федора Карповых людей зовут Сеньками. Чьи они дети и каков которой Сенька рожаем? и бороды бреют ли или не бреют? и лице у всех ли у них ямкова-то или нет? и они их знают ли? и где они ныне? видал ли их кто у Федора или не видал? и будет видали, и сколь давно?»

Священники сыску не помогли, но «Иванов, человек Несвицкаго, шел мимоходом… [и] сказал, что-де он знает у Федора Карпова (человека. — Е. А.) зовут Сенькою Прокофьев, бородка неведика, руса, другой Сенька Петров сын Тюхин молод ни уса, ни бороды, и лица у них не ямковаты, а иного Сеньки у него нет». Вскоре оба Сеньки были доставлены в Константиновскую башню Кремля, где находился застенок, «и те люди Федора Карпова в башне в людех поставлены и казаны Афоньке Науменку, и Афонька тех людей не опознал, а сказал, что такого человека, Сеньки, тут нет». Этот метод опознания использовался и позже. Во время Стрелецкого розыска осенью 1698 года так изветчица опознала из нескольких поставленных перед ней придворных служительниц тех, кто передавал секретные письма царевны Софьи взбунтовавшимся стрельцам.

Идентификация имела особое значение при уличении самозванца. После того, как в 1775 году Емельяна Пугачева поймали, власть стремилась убедить возможно большие массы народа в том, что он — не государь, не император Петр III, а самозванец, простой казак. Для этого его везли в Москву в клетке, а по дороге, в Симбирске, скованного Пугачева вывели на запруженную народом площадь. Перед именитыми гражданами Симбирска и толпой народа граф П. И. Панин публично допрашивал «злодея». Надо думать, что вопросы касались самозванства. Когда Пугачев стал дерзить своему высокопоставленному следователю, то Панин избил его. 1 октября 1774 года Панин писал своему брату Никите Ивановичу: «Отведал он от распаленной на его злодеянии моей крови несколько пощечин, а борода, которою он Российское государство жаловал, — до вольного дранья. Он принужден был пасть пред всем народом скованный на колени и велегласно на мои вопросы извещать и признаваться во своем злодеянии». То, что царский генерал таскал за бороду и бил по «харе» (а так в правительственных документах того времени называли физиономию Пугачева) «анператора», должно было убедить сотни собравшихся на площади зрителей в том, что перед ними не настоящий государь, а самозванец, которого наконец поймали. П. С. Потемкин намеревался провести нечто подобное и в Казани, чтобы, как он писал Екатерине II, «обличить его перед народом злодейство», однако из Петербурга пришел указ везти Пугачева прямо в Москву. Тогда Потемкин устроил сожжение портрета самозванца в присутствии народа, и вторая жена Пугачева громогласно подтверждала, что изображенный на портрете Пугачев — ее, дочери яицкого казака, муж. Во время казни 1775 года в Москве на Болоте обер-полицмейстер Н. П. Архаров потребовал, чтобы Пугачев подтвердил свое «подлое» происхождение и самозванство.

Стремясь не допустить «утечки» будущего арестанта, уничтожения им улик, а также намерений предупредить сообщников, политический розыск прибегал к различным уловкам и обману. Ниже мы их и рассмотрим. Самым главным при аресте почиталась внезапность, с которой проводилось задержание. Преступника надо было ошеломить, деморализовать, не дать ему времени подготовиться к аресту и последующим испытаниям на следствии. На внезапности было построено задание, которое Петр I дал Г. Г. Скорнякову-Писареву 10 февраля 1718 года. Посланцу царя предстояло нагрянуть в суздальский Спасо-Покровский монастырь, зайти в