Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

власти пользовались высоким авторитетом как учёные и были известны во всём мире.

Некоторые из них были авторами книг, призывавших гуманно обращаться с пациентами, и каждого из них ценили как доброго психиатра.

Они не были людьми, которые выслужились перед Гитлером.

После окончания войны эти психиатры заявляли, что они всего лишь следовали закону или их просто принудили подчиниться приказу.

Говорили, что Гитлер издал секретный приказ: «Делайте!».

Но трагедия плана эвтаназии заключалась в том, что психиатрам и не нужно было получать приказ.

Они не были палачами, исполнявшими смертные приговоры, вынесенные кем-то другим.

Они действовали по собственному усмотрению.

Некоторые отказались, но их за это не наказали.

Этот факт также показывает, что принуждения не было.

Более того, они сами создали правила, по которым решалось, кого убивать, сами осуществили процедуры, сами подготовили места для убийства пациентов и позаботились даже о способах убийства.

Некоторые даже наблюдали за тем, как пациенты умирают медленной смертью.

В один из дней октября 1939 года Гитлер направил личное письмо рейхсляйтеру Филиппу Боулеру и своему лечащему врачу доктору Карлу Брандту.

Письмо было датировано днём начала вторжения в Польшу (1 сентября), то есть он воспользовался предлогом военного времени.

Я поручаю рейхсляйтеру Боулеру и доктору медицины Брандту расширить полномочия определённых врачей с тем, чтобы те могли из милосердия давать смерть пациентам, которым поставлен диагноз «наихудшее состояние» и которых даже с гуманитарной позиции можно считать неизлечимыми.

Если исходить из этого письма, любой мог отказаться.

Письмо не отдаёт приказ об убийстве.

Оно даёт полномочия на убийство.

Это огромная разница.

Гитлер, независимо от того, что он думал на самом деле, открыто не говорил: «Убивайте людей, которые не неизлечимы и не психически больны, без надлежащего осмотра».

Он просто оставил широкие возможности для толкования «гуманитарной оценки» и «наихудших симптомов».

Психиатры в полной мере воспользовались этими полномочиями.

И они облекали это в научную терминологию и академическое достоинство.

Очевидно одно: психически больные не были бы убиты без участия психиатров, и без психиатров не существовало бы всей цепочки убийств — от обоснования массовых убийств до транспортировки в крематории.

«Психиатры действовали не по принуждению, а совершенно добровольно, от начала до конца.

Этот факт показывает, насколько широко корни "насилия" распространились в нашем обществе», — так заканчивается девятая глава упомянутой книги.

Мы должны рассказать и о Японии того времени, когда в Германии психически больных отправляли в крематории.

В нашей стране тоже были «учёные», которые рассуждали о чистоте крови и полезных членах общества.

В Японии не было массовых убийств пациентов в таком масштабе — но не потому, что психиатры были гуманнее, а потому, что не хватило времени и организованности.

Зато в стране были «отряды самоубийц» и лагеря для военнопленных.

Идеология та же: жизнь человека — не высшая ценность, а средство для чего-то другого.

Сегодня мы не сжигаем пациентов в печах.

Но мы позволяем им гнить заживо за решётками, под препаратами, без надежды на выписку.

Разница лишь в скорости убийства.

И в том, что убийство растянуто на десятилетия и прикрыто белыми халатами.

Кто поручится, что через пятьдесят лет наши потомки не будут читать о сегодняшних японских психиатрических больницах с тем же ужасом, с каким мы читаем об Освенциме? Кто поручится, что они не скажут: «Как могли они запирать людей, превращать их в овощи, называть это лечением и получать за это деньги?» Я не могу им поручиться.

Потому что я сам видел.

И если я молчу — я соучастник.

«После войны я узнал об этом факте (о случившемся в Германии) и содрогнулся, думая: если бы японские военные власти отдали приказ мне, директору больницы Мацудзава, как бы я поступил? Я, конечно, решительно воспротивился бы.

Это очевидно.

Но если бы, несмотря на это, поступил абсолютный приказ? С моей гуманистической точки зрения я хотел бы отказаться даже ценой смерти, но, оказавшись в такой критической ситуации, я думаю, у меня не хватило бы смелости.

Если бы я испробовал все средства и понял, что остановить это невозможно, последним путём для меня была бы подача заявления об отставке до того, как это произойдёт.

К счастью, японские лидеры не дошли до такого зверства» («Мой путь в психиатрии»).

Это размышление «почётного профессора».

Во времена, когда тем, кто не подчинялся императорскому приказу, оставалась только смерть, понять хотя бы такое сопротивление, как уход в отставку, ещё можно.

Однако японские лидеры «до такого» зверства не дошли.

В июне 1945 года (20‐й год Сёва), когда поражение было уже близко, командующий Осакской военной округой заявил: «Если продовольствия не хватит и главные острова станут полем боя, стариков, детей и больных придётся убить всех» (цитата по книге «Историческое исследование воспитания патриотизма» Огия и Мацумуры, издательство «Аоки Сётэн», стр. 279).

Общеизвестно, что японская армия в конце концов готовилась к решающей битве на материке.

Похоже, что тогда больным и слабым была уготована смерть.

Замыслы власть имущих в фашистских государствах поразительно схожи.

Что, если бы родители потребовали от психиатров: «Убейте наших детей ради страны» для «помощи» государству? Ушли бы в отставку все психиатры? Могли бы отказаться семьи? Одно только думать об этом — и то становишься в тупик от ужаса.

Но можно ли сказать, что убеждение «бесполезных для общества следует уничтожать» отсутствует в нашем сегодняшнем обществе?

Как живут те, кто считается «бесполезными»? В «грязных палатах» старики, страдающие старческим слабоумием, встречают свой конец, перепачканные нечистотами.

Полно больниц, где пациентов одурманивают лекарствами.

Есть больницы, которые старательно накапливают пациентов, навешивая на них ярлыки вроде «психопат» или «аномалия характера», даже не будучи уверенными в их излечении.

Нацисты пошли по пути: «Тратить деньги на отбросы общества — бесполезно».

А что же Япония?

Если говорить о Японии, то это, пожалуй,