Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

Однако есть ещё один факт, доказывающий силу этой дискриминации.

Доктор Мацусима, который освобождал пациентов палаты EF2, был «диагностирован» администрацией больницы как «больной маниакально-депрессивным психозом», и это стало мощным оружием для убеждения коллег-психиатров и общественности в правоте больницы.

Но нельзя просто отмахнуться, назвав это «смехотворным».

Нельзя, чтобы узкие критерии больницы определяли обращение с пациентами, а тех, кто им не следует, клеймили как «психически больных».

Говорят, что основанием для диагноза «маниакально-депрессивный психоз» послужило то, что он начал реформы самовольно, отказавшись от диалога с другими медицинскими работниками.

Но объясни это кому угодно, следуя главным правилам больницы, никто бы не понял и не принял.

Это ясно уже из того, что действия обоих врачей — Мацусимы и Номуры — до сих пор не получили никакой официальной оценки со стороны больницы.

И всё же: психиатр называет психически больным другого психиатра с иными взглядами.

Более того, основание для диагноза крайне ненаучно.

Если так пойдёт дальше, то любой, кто не согласен с администрацией, может быть объявлен «больным».

И тогда сама психиатрия превращается не в науку лечения, а в инструмент подавления инакомыслия.

Кто же тогда на самом деле «выскользнувший енот Нукэсаку» — хитрый персонаж, который обманывает всех и ускользает? Может быть, это не пациенты, которые хотят свободы, а сама система, которая, прикрываясь белыми халатами и благими намерениями, ускользает от ответственности за искалеченные жизни? Или это врачи вроде Мацусимы и Номуры, которые выскользнули из болота «терапии средой», чтобы спасти тех, кого система списала со счетов?

История не дала окончательного ответа.

Но одно ясно: пока психиатры будут бояться свободы пациентов больше, чем их болезни, решётки останутся на месте.

А пациенты будут ждать.

Кто знает, сколько из них дождутся?

Когда я спросил у психиатра из другой больницы, который настаивал на том, что «Мацусима — псих», в чём причина, он ответил:

— Он же, когда напивается, становится буйным, не слушается, — и больше ничего не добавил.

Более того, даже доктор Номура был назван «психопатом».

Вот она, истинная сущность психиатрической больницы: инакомыслящего коллегу легко объявить «больным», чтобы дискредитировать его методы, не вступая в научную дискуссию.

Я выписался из больницы.

Однако многие пациенты и искажённая медицинская среда спрятаны по ту сторону этих решёток.

Моё двенадцатидневное заключение было лишь мимолётным эпизодом по сравнению с годами, которые проводят за решёткой другие.

Бунт в «бандитской комнате»

— Я действительно делал это из лучших побуждений.

Правда.

Я хочу, чтобы вы все это поняли.

— …к вам тоже приходит? Только вы так усердно работали.

Доктор Кокисава, только что выписавшийся, был с головой замотан бинтами.

Лицо у него было багрового цвета.

14 апреля 1972 года (47‐й год), кабинет директора больницы у подножия горы Фудзи в Фудзиномии, префектура Сидзуока.

За окном — бескрайние поля цветущей горчицы.

Вдалеке виднелась гора, покрытая снегом.

За несколько дней до этого пациенты подняли бунт.

Доктор Кокисава, приняв на себя всю ярость госпитализированных, был жестоко избит.

В этой больнице, которая со стороны казалась раем, за три дня до этого, вечером 11 апреля, пациенты закрытого отделения, где недавно сменили замки, взбунтовались.

Более половины из них были «диагностированы» как «алкоголики».

«Бандитская комната» — так персонал называл отделение на втором этаже больницы.

В нём находилось около половины из двухсот госпитализированных пациентов.

Никто из сотрудников не хотел там работать.

В тот день, начиная с вечера, атмосфера в отделении была тревожной.

Пациенты, судя по всему, пили сакэ, которое откуда-то принесли.

Больница отправила на подмогу дежурную медсестру из соседнего отделения.

В восемь вечера техник-лаборант К.

совершал обход отделения.

Пятеро-шестеро пациентов сидели кружком и распивали сакэ.

Их взгляды были настороженными — они словно следили за каждым движением медперсонала.

— Тихо! — крикнул кто-то.

— Не шуметь!

Один из пациентов быстро выхватил ключ с пояса лаборанта.

Лаборанта К.

и медсестру из соседнего отделения окружили, отвели в дежурку, приставили к лицам ножи для фруктов и шилья, а затем отвели в изолятор.

Пациенты распили дезинфицирующий спирт, который нашли в дежурке, и пришли в возбуждение.

Они открыли дверь изолятора.

Пациентов, находившихся внутри, освободили, а двоих сотрудников, наоборот, заперли там.

В этот момент ворвался доктор Кокисава.

Предчувствуя неладное, он в тот день специально оставался на подстраховке.

Доктор попытался успокоить буйствующих пациентов.

В студенческие годы он занимался сумо, у него было мощное тело.

Он был уверен в своей силе.

Обычно одного его окрика было достаточно, чтобы всё утихло.

В этом отделении и раньше случались беспорядки, но в ту ночь всё было иначе.

В воздухе висело убийственное напряжение.

Один из пациентов набросился на него с железным прутом, на который вешают капельницы.

Затем его начали бить другие.

Это напоминало сцену, когда одинокого «хорошего парня» затаскивают в угол к «плохим парням» и жестоко избивают.

— Сжечь бы истории болезней! — кричали они.

— Кокисава, из-за тебя некоторые парни так и не очухались после электрошока!

— Теперь мы тебя проучим!

Доктора Кокисаву отвели в изолятор.

Туда же принесли аппарат для электросудорожной терапии.

Однако то ли они не знали, как им пользоваться, то ли он был сломан — аппарат не заработал.

— Восемьдесят человек бунтуют! — сообщили по телефону в полицию.

По звонку в «110» из больницы прибыл начальник полиции Фудзиномии и практически весь личный состав.

Говорили, что полиция собиралась штурмовать здание, но доктор Кокисава находился у них в заложниках.

Полиция не могла действовать.

С другой стороны, пациенты тоже могли бы сбежать, если бы захотели,