Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

И тут треснула кора, как гнилая ветхая рубаха, поползла, будто по шву, – и выглянуло оттуда лицо. Корявое, жуками изъеденное, в левой глазнице личинка извивается – а губы потрескавшиеся, шлепают, точно что-то сказать хотят.

Но не стал Юшка слушать – заорал благим матом и бросился бежать. Прочь, прочь, и уже не куда глаза глядят – потому что зажмурился, – а куда ноги несут.

Сколько он так бежал – не помнил, лишь когда воздуху стало не хватать, в горле едкий кровавый ком сбился, а сердце заколотилось так, что, глядишь, и ребра лопнут, – только тогда остановился. Упал на землю, задыхаясь, траву жуя. А когда глаза-то раскрыл да вокруг огляделся – тогда-то и захрипел от ужаса.

Бежал-то он бежал, да аккурат на то самое место и вернулся. Вот и дуб с личиной жуткой, мерзко хихикающей, губы кривящей, ветки к Юшке тянет – а по губам-то и прочесть можно: «Мой ты, мой, наш теперь…»

Встал Юшка на ноги потихоньку, сделал шаг назад. Не надо было ему жмуриться, когда бежал. Может, он и не бежал вовсе, а то морок был, лесным хозяином наведенный?

Еще шаг сделал, не отрывая взгляда от жуткой древесной хари. Потом еще и еще. «Куда идешь? – зашевелились губы. – Тут ты теперь, наш ты теперь, мё-о-ортвенький будешь».

А на новом шаге хлюпнуло что-то под ногой у Юшки, чавкнуло жадно – и зашлось у него сердце: болото! Подобралось к нему, проклятое, донесли его мертвецы на своих гнилых плечах, дошаркали по дну до своей добычи!

Оглянулся: везде, куда глаз хватает, разлилась черная топь. Где коснулась она кустов да деревьев, там иссохли они и побелели, словно кости – старые, обглоданные. А по краю топи руки шлепают – сгнившие, полопавшиеся, – место покрепче нащупывают, чтобы подтянуться да выбраться на берег. К Юшке поближе.

Оглянулся он на дуб.

– Батюшка-дуб… – пролепетал. – Я же… Я же не зла ради, а спасения для… Мне же пройти только да выйти…

Захохотала харя дубовая, посыпались из раззявленного рта личинки да жуки, муравьи да черви. А потом и косточки малые – птенчика или бельчонка.

Понял тут Юшка, что нет ему отныне выхода из лесу. Сбежал он из усадьбы проклятой, да зазря: из огня в полымя попал. Остаться бы ему там – авось и пронесло бы. Авось покаялись бы наутро мужики в содеянном. Да пусть бы и наказали всех, пусть бы и один конец всем был – смерть! Но хоть смерть христианская, человеческая, а не этакая – быть пожранным лесной и болотной нечистью!

И тут шумнуло что-то в ветвях дуба, пискнуло тоненько, словно подзывая. Поднял Юшка голову – а там белка с человеческими ручонками! Та самая, которую он у мужиков тогда отнял! Качается на ветке, пищит часто-часто, будто пытается Юшке что-то втолковать, – но ведь не понимает он ее языка!

Метнулась белка с ветки вниз – да так резво, словно пушистая змея обвила дубовый ствол. Юшка и не заметил, как она на плече у него оказалась и мазнула хвостом по лицу. Исчез чертов морок, и потянуло мальчонку прочь от дуба, да и дуб – был да сплыл, прямо в черной топи увяз. А у Юшки и ребра-то как разошлись вширь! Дышать стало вольнее, ноги сами собой двинулись да и привели ровнехонько к усадьбе.

Уже стемнело, когда он, таясь, заглянул в ворота. По двору носились с факелами, словно кого-то ловили. Юшка разглядел там все тех же мужиков: Архипа, Пантюху и Ивана. Изворотливый зверек то нырял между ног у факельщиков, то бесстрашно кидался им под коленки и подсекал, от чего они летели мордой в землю, а факелы крутились в темноте огненными кульбитами, как на ярмарке.

Юшка решил, что порося опять упустили, но пригляделся – нет, это шустрый Игнашка метался на четвереньках среди охотников. Макарки он рядом не приметил, а где это видано, чтобы близнецы друг без друга ошивались? Юшка такого не припоминал.

Игнашка тем временем вскарабкался на статую – чисто паучок – и уселся у барина на закорках.

– Иван, беги за лестницей! – крикнул Архип. – Сейчас мы его! Отсель уж никуда не денется!

– А я почем знаю, где лестница?

Архип плюнул, и вместе с Иваном они двинулись к сараям, освещая дорогу факелами и раскидывая во все стороны свои огромные тени. Пантюха остался у статуи в полной темноте. Юшка хотел было пробраться внутрь усадьбы, пока никто не видит, но, пока телился, вернулись мужики с лестницей. Они приставили ее к статуе и посветили наверх.

– Мать честная! Пантюха! Где этот постреленок? Ты куда смотрел-то, раззява?!

– Да я с места не сходил, вот те крест! Тут он, гляньте лучше.

Мужики заметались с факелами вокруг гипсового барина, плюясь и матерясь, но, видать, никого не обнаружили. Обошли еще раз весь двор и, продолжая переругиваться, потопали в сторону дома.

Юшка подождал, пока все стихнет, и прокрался к статуе – ему было любопытно, куда же пропал Игнашка. Он обогнул ее и вдруг резко ухнул вниз. Аж задохнулся, сердце чуть из горла не выскочило!

На роду ему, что ль, написано проваливаться сквозь землю?! На сей раз отбил себе пятки, наглотался земли и ссадил коленки. Снова запахло железом и мышами. Темно, хоть глаз выколи. Сколько же тут подземных нор еще?

– Ю! – выдохнула в него тьма и засмеялась.

Юшка вытянул руки, чтобы нащупать звук, – страшно не было, голос явно подал Игнашка, а может и Макарка. Пальцы наткнулись на что-то круглое, с впадинами. Глаза пообвыклись, и во тьме Юшка разглядел мальца и его лоснящуюся мордочку. Но Юшкины руки касались не его лица – в земляной стене белела черепушка с жуткими дырками вместо носа. Юшка заорал и отдернул руки, а Игнашка снова засмеялся.

– Вот дурень-то, бессмыслица малая… – прошептал с завистью Юшка. – Не ведаешь ничего да горя не знаешь.

Он с опаской подполз на коленях к стене с черепом и охнул. По сторонам от первой черепушки были вмурованы еще три, и все мелкие, размером с Игнашкину голову. Вот же страсти какие… А ведь Юшка каждый день над этакой могилой ходил да со статуей возился аккурат над головенками этими. Кто ж грех такой учинил? А если эта нора тоже ведет под баринов кабинет? Неужто и правда Федор Лексеич младенцев на завтрак ел, как ребята сказывали, да косточки в подпол скидывал? Да ну, брехня! Лисяток же не тронул! И подпол отсюда далече. А эти кости прямо