Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Ох бесстыжая! Ай развратница!

Конечно, поцелует… Овчаров впился в горячий рот. Жаркий, живой… затхлый, соленый, горький, пахнущий гнилью и свернувшейся кровью.

Овчаров в ужасе отпрянул, отполз, не веря своим глазам. Глядя в закатившиеся помутневшие бельма Мандрыкина. Отрезанную голову держала на вытянутых руках вчерашняя лесная нимфа. Голову, которую только что целовал обезумевший поэт.

Толстые щеки советника обвисли студнем, из приоткрытого рта вывалился распухший язык, в уголках глаз копошились жирные черные мухи.

Пропала полупрозрачная одежда незнакомки. Пропали ее красота и величие. Лишь бесстыдство видел Овчаров, ужас, неправильность, отрешенность, чуждость всему человеческому. За нагой нимфой у очага сидело, завалившись набок, обезглавленное тучное тело Мандрыкина. Голое и посиневшее, похожее на гору гнилого мяса.

Пицен внимательно посмотрела на распростертого, трепещущего поэта, откинулась назад и громко захохотала. Ей вторили ветер и сама земля. Деревья снаружи сгибались в приступе хохота. Насекомые пищали над ухом тоненькими голосами, подпевая своей хозяйке. Зашевелилась изба, бешено захлопала входная дверь, моргнули, подобно глазам, слюдяные окошки. С треском открылись рты на бревнах сруба. Погубленные топором стволы вновь воскресали, смеясь вместе с лесным духом над жалким глупым человеком.

Ведьма выпустила голову советника и развела руки в стороны, показывая себя, как девка из дома терпимости. Тело ее менялось. Укоротились волосы, округлые женские формы втянулись, сгладились, уступив место упругой мужской мускулатуре. Прикрытая черной порослью щель меж ног затянулась, там за мгновение вырос тяжелый отросток самца, который тут же набух кровью, дернувшись от возбуждения.

Перед Овчаровым стоял юноша, назвавшийся Лесом. С улыбкой взирал на распластавшегося поэта. Лес раскинул руки, подражая Христу, ибо только Лес здесь и мог называться богом.

Он продолжал меняться. Тело покрывалось густым волосом, фигура согнулась, приобретя животные очертания. Руки удлинились, крючковатые когти заскребли по полу. Примеряя на себя мужские, женские, звериные формы, этот оборотень, чудовище-гермафродит, склонился над Овчаровым.

– Поцелуешь дружочка? – спросила тварь, дыхнув смрадом.

Гнилью, прелой листвой, хвоей, запахом дождя, крови и новой жизни.

Овчаров, не имея сил, не смея сопротивляться, впился губами в желтые оскаленные клыки.

По стенам зашуршало. Из темноты выступили фигуры: черные, косматые, сгорбленные. Затанцевали, обвивая тело Овчарова путами, похожими на древесные корни, ветви терновника и виноградную лозу. Путы натирали и ранили до крови, заставляя двигаться.

Оглянувшись, Овчаров увидел, что он не один. Скрепленные парами, сросшиеся, как уродцы из кунсткамеры, рядом шли и другие невольники. Измученные, уставшие, потерявшие человеческий облик. Круглые русские, смуглые татарские, раскосые башкирские лица. Вдоль строя плясали надсмотрщики-шурале, подгоняли пленников ударами хлыстов. Рядом ковылял Мандрыкин: конвоир был прикован к Овчарову сучковатыми кандалами; отсутствие головы не мешало ему упорно ковылять по праху падших, по праху, по красным слюням.

А возглавляла этот стонущий, скрежещущий, улюлюкающий парад массивная фигура царя-царицы Пицен. Животная, женская, мужская.

Время от времени шурале впивались клыками в человеческие тела, жадно сосали горячую кровь. Живые мертвецы продолжали идти, высыхали, разваливались на ходу. Их тлен втаптывали в землю ноги невольников.

И не было конца каравану, который шел сотню лет. Позади оживало, росло и колосилось. Шептал, шелестел и хохотал пьяный от жизни бессмертный лес.

– Слышь, бомбист! – Кураленко с силой пнул распластавшегося на лавке Новицкого, – Вставай давай! Солнце уж высоконько.

Новицкий с трудом разлепил глаза, выглянул из окна кибитки. Рассвет, вопреки крикам конвоира, только-только занимался. На горизонте, над темными верхушками леса, появилась тонкая полоска света.

– Любит ваш брат дрыхнуть. Привыкли там у себя.

Новицкий, бывший студент, арестованный и сосланный за распространение агитационных листовок, промолчал. Он уже потерял всякую надежду переспорить или убедить в чем-то Кураленко. Тот был груб, недалек, жаден, прожорлив и непроходимо туп. А хуже всего, неимоверно болтлив. Рот его не закрывался, казалось, даже во сне, когда он, ворочаясь, храпел, вскрикивал и бурчал под нос. Кураленко сразу невзлюбил Новицкого, называл бомбистом, видимо, не особо понимая значение этого слова.

– Ох и милостив же наш царь-батюшка Николай Александрович к вашему брату! Была б моя воля, вешал бы вас, как собак шальных. Ничего, – неожиданно подобрел конвоир, перепады настроения были в его характере, – Тобольск – славный город, повезло тебе, бомбист. Хоть на Россию поглядишь, а то сидите у себя в петербургах, света белого не бачите, а все туда же…

Кибитка скрипела, переваливаясь на ухабах с боку на бок. Фыркали лошади, стригли ушами и ржали изредка, будто учуяв что-то. Ухали где-то птицы, шелестел и перешептывался лес.

Начиналось лето 1900 года.

Николай Романов

Ступени в море

Бородатый бык поставил колено на лопатки поверженного Тирасада и резко дернул вверх руки пленника, связанные за спиной. Тугой кожаный ремень опутывал предплечья от локтей до запястий. Тирасад слабо шевельнулся – боль в изуродованных суставах на мгновение вернула его в сознание. Он безуспешно попытался стряхнуть палача.

Бородатый поднял с земли узкий нож, чуть изогнутый у острия, и вывернул правое запястье жертвы. Сломанные пальцы были черными от земли и запекшейся крови. Пара уверенных движений, и отрезанная кисть шлепнулась в широкий таз, где уже лежали горкой несколько конечностей, неровные лоскуты кожи, пальцы, носы, щеки. И мои уши.

Тирасад протяжно застонал, когда вслед за кистью отправилась ступня. Культя терлась о мокрую траву. Я слышал, как крошатся его зубы. Бык бросил нож, плюнул и неспешно отошел к рассевшимся на камнях соплеменникам.

Нас резали бесконечно долго, с самого рассвета.

Быки не торопились. Они почти не общались между собой. Изредка поглядывали на восходящее солнце, переговаривались на своем кошмарном языке и хлебали что-то из грязных глиняных ковшей, которые подносили их уродливые женщины. Одна из них, ссохшаяся старуха с длинной седой косой вокруг шеи, ковыляла среди истерзанных тел, обильно смазывая наши раны смолой. Очевидно, быки не желали, чтобы мы быстро истекли кровью и отправились к предкам. Хотя… Из этого места одна дорога – в забвение.

Из-за спины раздался протяжный стон. Кто на этот раз?

Мы не просили пощады. Смерть от пыток может хоть как-то смыть позор плена. Впрочем, никто не узнает о нашей участи.

Мы лежали на небольшом открытом уступе, окруженные редким кустарником. Где-то среди невысоких колючих деревьев петляла тропинка, по которой нас сюда приволокли. Она пересекала небольшое заросшее ущелье и поднималась к огромным каменным нагромождениям. Этот путь я хорошо запомнил.

Что за камнями – помню смутно. Но от них можно добраться до скал, белых, как сучья кость. Скалы устремляются вверх, к равнинам – таким далеким и безопасным. На равнинах мы