Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

– Стой! – Крепкие пальцы Мандрыкина схватили за лодыжку, потянули. – Стой!

Советник ворочался, хрипя и булькая чем-то в горле. То ли хотел удержать и спасти, то ли, вспомнив о своих обязанностях конвоира, предотвращал побег. Овчаров взбрыкнул ногой, без труда сбросил толстые пальцы, пополз дальше. Преодолел половину пути, когда шепот снаружи приблизился.

Кто-то стоял перед избой, заслоняя оконца своим огромным телом.

«В нем росту, наверное, две сажени, не меньше». Парализованный, Овчаров замер в нелепой позе на четвереньках. Какой черт его дернул ползти смотреть? Сидел бы себе в уголке, великан бы не заметил. А сейчас… сейчас он… оно… снимет кровлю, как крышку с горшка, да поглядит на угощения.

«Пистолет!» Встрепенувшийся Овчаров зашарил по земле.

На дверь что-то навалилось. Отодвинулся бесполезный, никчемный ящик, которым глупец пытался перегородить проход. Овчаров сжался в комочек.

Вошедший не был ни чудовищем, ни великаном, ни даже разбойником. В проеме стояла женщина. И хотя тусклый свет полумесяца лился ей в спину, Афанасий Григорьевич видел гостью так же ясно, как если бы ее озаряли люстры в губернаторском доме. Как если бы источник света находился в ней самой. Никогда прежде Овчаров не встречал подобных женщин. Она не была похожа ни на русскую, ни на татарку, ни на чувашку или башкирку. Голову не покрывали ни платок, ни тюбетейка, темные волосы свободно спускались на плечи и грудь. Лицо ее было бледным, как лик луны. И таким же прекрасным, невозможно отвести взгляд. В больших чуть раскосых глазах тонула сама ночь, отражаясь звездами и космическим сиянием.

Овчарова накрыли запахи взрыхленного чернозема, хвои, майской грозы. Одежда женщины тоже не была похожа ни на европейскую, ни на азиатскую. Вместо сарафана или халата – свободные полупрозрачные ткани, искрящиеся в полумраке. Они не стесняли движений, подчеркивали стройный стан, длинные ноги и высокую грудь. Под этими тканями женщина была совершенно нагой. Афанасий Григорьевич опустил взор к темному треугольнику волос меж ног, и словно иглы впились в его нутро.

Позади захрипел Мандрыкин:

– Ух, Саломея… Юдифь-искусительница…

Точно вспугнутая человеческим голосом, женщина развернулась, вильнув бедрами, и пошла прочь. Овчаров злобно зыркнул через плечо, где распласталась бесформенная масса Мандрыкина. Советник полулежал, прислонившись к стене и закатив зрачки.

Как на привязи, Овчаров устремился за незнакомкой, вытеснившей все мысли из головы. Лишь за порогом сообразил, что ползет на четвереньках, и выпрямился.

Греза стояла у кареты. Одежда, похожая на пелену густого тумана, развевалась под легкими порывами ночного ветра. Женщина смотрела через плечо прямо на Овчарова, словно ждала. Его сердце застучало от нахлынувшей радости.

Афанасий Григорьевич понял, кого ему напомнила женщина: лесную нимфу. Лет семь назад он написал поэму, навеянную греческими мифами. Сочинение, которое сам Овчаров считал бездарнейшим и пошлейшим, стало, однако, весьма популярно в высших петербургских кругах, принеся поэту известность.

Нимфы пляшут в чащах темных

И с сатирами поют.

Для проклятых, для бездомных

Там отыщется приют.

Так обращалась колдунья-гадалка к юноше, без памяти влюбившемуся в лесную красавицу. Овчаров краснел и прятал глаза, если строчки из поэмы в его присутствии читали вслух.

– Постой! – промолвил он удаляющейся к деревьям нимфе, единственной жительнице тобольской деревни. Пошел следом, не отличая уже сна от яви. К ним присоединились освобожденные от сбруи и поводьев лошади.

Незнакомка вступила в лесную чащу. Казалось, кусты и осины послушно расступаются перед ней, образуя темный шелестящий коридор. Из дебрей раздавался шепот, слышанный ранее, но теперь усиленный в разы. Перешептывались деревья, трава и мох, сама темнота вокруг.

Овчаров шел вперед, не запоминая дороги. Его взгляд был прикован к тонкой белой спине женщины, на которую водопадом спадали темные локоны. Когда он проваливался в ямы и колдобины или спотыкался о невидимую в темноте корягу, нимфа оборачивалась и терпеливо ждала.

Наконец они вышли на большую круглую поляну, напоминающую скрытый в чащобе амфитеатр. Сходство со зрительным залом придавали поваленные деревья, лежащие кольцом. На сучковатых стволах восседали зрители: черные неподвижные фигуры. Приблизившись к одной, Овчаров в ужасе отпрянул – на бревне сидел мертвец, иссохшая дряхлая мумия. Кожа покрывала череп бурым пергаментом. Лошадиные черно-желтые зубы выпирали в оскаленной полуулыбке, а пустые глазницы распахнулись в подобии удивления и восторга. Овчаров завертелся, брызгая слюной. Мертвецов стало больше, они словно вырастали из земли, из дерна, обступая со всех сторон.

Афанасий Григорьевич заметался, случайно пихнул сохлого мертвяка. Мумия рассыпалась горкой костей, подняв облако пыли. Вдохнув прах, Овчаров закашлялся. И вскрикнул отчаянно, увидев среди покойников знакомые лица. Несчастный Бобрышов, зарезанный разбойниками драгун. А этот, заросший курчавой бородой… Ведь именно от него уносил ноги поэт. Грабитель безжизненно склонил голову на плечо, прилип к толстому суку. Черный рот ухмылялся, остекленевшие глаза смотрели прямо на Овчарова, будто говоря: «Вот гляди-ка, браток, как оно получилось». Засохшая кровь из разорванного горла окрасила грудь темной манишкой.

Овчаров оглянулся, ища глазами женщину. Та стояла в центре поляны, как театральная дива, окруженная зрителями. Вместо мертвецов ей аплодировали кроны, шурша листвой. Из леса наступали темные фигуры, живые, но не человеческие. Согнутые и косматые, похожие на чертей, которыми пугала Овчарова нянька. Бурелом исторг на поляну тварь с единственным рогом, торчащим изо лба. Личина, похожая одновременно на волчью морду и поросячье рыло, скалилась, обнажая длинные кабаньи клыки. Мохнатая лапа бесцеремонно впилась в женскую грудь.

«И с сатирами поют…» – промелькнуло в голове ошеломленного Овчарова.

Другие, темные и косматые, рокотали во мраке. Он бросился было на помощь: вырвать нимфу из похотливых лап! Но отвращение снова сковало мышцы. В облике, позе и осанке женщины не было ни страха, ни жертвенности. Наоборот, она напоминала царственную особу в окружении придворных, императрицу, принимающую фаворитов. Это не чудища трогали и гладили ее, это она разрешала им так делать.

Овчаров сделал неуверенный шаг, и кто-то, прыгнув ему на спину, повалил его ничком. Лапа впилась в затылок, вдавила лицо в сырой мох. Горячее дыхание коснулось шеи. Перед глазами в водовороте завертелись разбойники, деревья, раненый Мандрыкин, мертвецы, черти и «императрица» в царственном сиянии.

Когда Овчаров очнулся, уже рассвело. Он сел, глупо озираясь, не понимая, где находится. Стряхнул с одежды еловые иголки, помассировал зудящую шею. Ниже затылка обнаружилась неглубокая рана, гнойная кровянистая жидкость измарала ворот. Пальцы стали розовыми от сукровицы и запахли дурно. Однако сильной боли не было.

Овчаров поднялся на ноги среди лесной опушки, с которой исчезли сидящие покойники и танцующие черти, словно и не было их.

«Их и