Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

растопыренными пальцами от серых оводов, вылупившихся из Леса, Овчаров побежал, не разбирая пути, и вновь очутился среди запустелых изб.

Древнее божество явилось в сопровождении косматых чудовищ и увело татар, как скот – на заклание. А назвавшийся Лесом был, вне сомнений, слугой ужасной Пицен!

У изгороди паслась гнедая кобыла из четверки, оплаченной ссыльным. Овчаров поковылял к ней, будто мог без седла и поводьев убраться восвояси, до самого Тобольска доехать. В Тобольске колокольни, Иртыш, шелк китайский, и нет химерных чудищ!

Лошадь зафыркала. Как бык, копнула землю копытом. И, набирая скорость, поскакала к Овчарову. Вернее, на Овчарова. Он опомнился за секунду до рокового столкновения: ушел влево, но потный круп боднул, опрокинул на траву. Кобыла обезумела! Она гарцевала, поднимая шлейфы пыли, и норовила ударить копытом. Черный глаз лихорадочно блестел. Овчаров отполз, встал на ноги, задыхаясь.

Животное брало разбег.

Он ринулся в карету, и копыта протоптались по бумагам, по Канту и Овидию, по злосчастной оде. На сиденье, залитом кровью Мандрыкина, лежали кремень и кресало. Овчаров сгреб их и вывалился из кареты через другую дверцу. Лошадь неслась по двору, угрожающе мотая головой. Изба была единственным спасением от ее копыт.

Афанасий Григорьевич понял, что его загоняют, как зверя – в ловушку, но было поздно. Лошадь встала на дыбы в дверном проеме и ржала; в ржании читалась насмешка. Захлебываясь слезами, он уполз в дальний угол, туда, где лежал вчера Мандрыкин. Мудрый старый Мандрыкин, сразу признавший в женщине коварную Саломею. Подхватив пистолет, сжав его обеими руками, Овчаров закричал. Закричал от гнева и страха.

Вопль утих, сменившись рыданиями. Горница была пуста. Ни мошкары, ни ужей, ни чудовищ. И одержимая бесами лошадь покинула проем, освободив дорогу майскому солнышку. Овчаров кое-как добрался до двери, закрыл ее, бормоча молитвы, и подпер комодом. С помощью огнива зажег пламя в очаге. Огонь не избавил от дрожи, но, по крайней мере, плакать Афанасий Григорьевич перестал.

Сгорбившись у очага, он покрепче стиснул полированную рукоять.

«Проверь, заряжен ли он, – посоветовал голос разума. – Приставь дуло к виску и проверь».

Овчаров сглотнул ком. Так и сидел он, таращась на дверь, а позже – на веки свои с изнанки.

– Спишь? – спросила Маша.

– Думаю о тебе.

– Обо мне ли?

– Глупости, Машенька.

Щеки Овчарова зарделись. Но что поделать, как бичевать себя, если, глядя на Машу, он видел Петино лицо?

– Петр – друг мой, а ты…

– А я – чтоб не смеялись над вами… Не прячь глаза, Афанасий! Посмотри на меня!

Он посмотрел. Маша в свете луны грациозно взмахнула рукой: платье опало, как осенний лист, обнаженное тело под ним было мужским и женским сразу. Лицо, скрепленное из двух половин, Машиного и Петиного, исказила гримаса дьявольской похоти.

– Так ты хотел?

Вспыхнув от вожделения и позора, Овчаров проснулся. За слюдяными оконцами было темно. Хор насекомых пульсировал снаружи. Еще горели поленья в очаге, а значит, Афанасий Григорьевич никак не мог проспать восемь-десять часов. Так куда же подевался день? Сгинул, как сгинули бедные татары, жившие в этой деревне?

Овчаров утер взопревший лоб.

Скрипнул порог. По дверному полотну тихонько поскребли.

«Кто там?» – не вслух, про себя, спросил затаившийся Овчаров.

– Пора, – ответил знакомый бас.

– Мандрыкин?!

Сейчас Овчаров готов был на шею броситься надворному советнику. Но тревожная мысль зажужжала мухой в черепной коробке: «Где он был?! Куда пропадал?»

Овчаров встал, цепляясь за стены свободной рукой, не сводя с двери пистолет.

– Открывай, агитатор. Идем, идти нам пора.

Что-то (ногти?) царапали по дереву. Голос советника булькал, как болото.

Появление Мандрыкина вносило хоть какой-то порядок в трещащий по швам мир. Вот Овчаров, ссыльный, направляется к месту своего пребывания, а вот – конвоир, обязанный его, Овчарова, туда доставить. Трясущимися руками Афанасий Григорьевич отворил дверь.

Мандрыкин ввалился в избу как ни в чем не бывало, словно и не было нападения разбойников, погони и жуткой ночи в заброшенном селении. А самое главное – будто не было раны от ножа, которая чуть не стоила советнику жизни. Мандрыкин потоптался у входа, стряхивая грязь с сапог, похромал, устало уселся у очага.

– Как? – Вопросы никак не оформлялись во что-либо осмысленное. – Где?..

– Худо дело. – Мандрыкин взмахнул рукой, отсекая расспросы. – Экипаж наш того… Все ему. Придется пешкодралом идтить. Мы-то люди привычные. За вас, агитаторов, не скажу, конечно, но ничего, живы будете…

Мандрыкин говорил что-то еще, Овчаров его почти не понимал. Рот советника точно был набит кашей, которую тот никак не мог прожевать. Мандрыкин шамкал и чавкал, глотая слова и окончания, казалось, время от времени перепрыгивая с русского на какие-то неведомые диалекты, не похожие ни на татарский, ни на любой другой язык, слышанный Овчаровым ранее.

Отвлекал, раздражал посторонний шум, маячащий где-то на окраине слуха. Только оглянувшись по сторонам, Афанасий Григорьевич увидел, что стены, потолок и пол избы облеплены насекомыми. Мошки, серые мотыльки, комары, оводы… Они копошились и вздымались живым ковром, глупо и обреченно бились в маленькие окошки, ища выхода. Летали и прыгали вокруг, лезли в лицо, нос и глаза, жалили и щекотали. И жужжали, жужжали, жужжали. Сливались со словами советника, с воем ветра в распахнутой двери, с шелестом деревьев снаружи. Жужелицы ползали по онемевшему Овчарову. Кучи сверчков погребли под собой пистолет.

Мандрыкин замер истуканом, рот его раскрылся до невообразимых размеров, алой дырой раззявилась влажная трепещущая глотка. Оттуда потоком жужжащей бурой рвоты хлынула стая насекомых, закружилась возле тучной фигуры советника темным вихрем. Сформировалась во что-то определенное, правильное, человеческое. Черный силуэт протянул руки и без труда поднял голову Мандрыкина, будто та не была приделана к телу. Из раскрытого рта продолжали выплескиваться насекомые, живым фонтаном хлестали они и из раны на шее.

Овчаров больше не желал на это смотреть. Стоя на четвереньках, он зажмурился, шепча про себя, умоляя неизвестно кого, чтобы мучения побыстрее закончились. Обернулись ночным кошмаром, плохим сном, наваждением. Сейчас он проснется в скрипучей карете по дороге в Тобольск. А лучше – в уютной, залитой светом Машенькиной комнате. Неважно где, лишь бы не здесь. Не здесь.

Господь, Аллах или кто-то еще услышал мольбу. Жужжание и копошение прекратились, раздались знакомый смех и далекие приглушенные голоса, невозможные в сибирской тайге. Овчаров недоверчиво разлепил веки и обнаружил, что стоит на коленях в маленькой девичьей спальне, изученной до каждой мелочи. Перед ним, не стесняясь, возвышалась полностью нагая Маша. С игривой улыбкой глядела сверху вниз. Она, обмакнув пальчик в чернила, нарисовала себе подкрученные гусарские усы и склонилась к Овчарову.

– Поцелуешь? – спросила шепотом. – Поцелуешь