Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

class="p1">Бородач, никуда не торопясь, подходил к животинам: кинжал наготове. Овчаров заслонился пятерней.

Грянул выстрел.

«Прощай, прощай!» – успел подумать Афанасий Григорьевич, никому конкретно не адресуя это по-птичьи встрепенувшееся прощание. На его глазах бородач конвульсивно схватился за грудь и попятился в кусты. Ругнулся второй разбойник. Ямщик на карачках кинулся прочь, под защиту деревьев. Зафыркали лошади.

– Пошли! – скомандовал Овчаров.

Он не понимал, кто и откуда стрелял в грабителей, но уцепился за призрачный шанс. Карета двинулась, гнедые набирали скорость, унося от разбойничьей завалинки. Страшно было обернуться, увидеть погоню. Овчаров таращился перед собой и правил четверкой. В ночь, в темноту, мимо беспокойного леса. Лишь полчаса спустя или около того он выкрутил онемевшую шею. Если кто и преследовал его, то ветер и когтистые тени деревьев.

Еще через пару минут Овчаров решился остановиться.

Сердце сходило с ума в грудной клетке. Обливаясь потом, безоружный и жалкий, Овчаров спрыгнул в пырей.

В салоне Мандрыкин полулежал на скамье. Дыхание его было сиплым.

– Кто тут? – Надворный советник попытался поднять пистолет, но рука не повиновалась больше.

«Получается, он спас мне жизнь. Вспугнул грабителей».

– Тише, это я.

– Агитатор…

В каретной сумке нашлось огниво. Овчаров зажег масляный светильник. Во мраке проступила мокрая желтоватая физиономия советника. Гражданский сюртук пропитался кровью.

– Позволь.

Мандрыкин закашлял. Овчаров расстегнул пуговицы, отклеил ткань от тела. Справа, на боку, зияла ножевая рана. Бородач пырнул лезвием спящего. Жировая подушка не дала ножу уйти в печень по рукоять.

– Больно мне, – признался Мандрыкин.

– Терпи. – Овчаров унял злорадство – худший, на его взгляд, человеческий порок. Разодрал сюртук и прикрыл рану свернутой вчетверо тканью. – Держи вот так.

– Бобрышов где?

Овчаров вспомнил глупого и незлобивого курьера.

– Мертв.

Пухлые пальцы окольцевали его запястье:

– Не бросай меня!

– Уж не брошу.

Уложив Мандрыкина, подстелив вместо подушки тюфяк, Овчаров вскарабкался на козлы. Чащоба поскрипывала, перешептывалась. Афанасий Григорьевич чертыхнулся, перекрестился и хлестнул вожжами.

Лошади помогали, сами выбирали маршрут, как псы – на освист. Словно бывали здесь уже. Из-за поворота показалась деревенька. Овчаров возликовал.

Десяток изб расположились у кромки леса. Он читал про тобольские леса, что раскинулись они на тысячу сто верст до самого Ледовитого океана. Меньше всего желал бы Овчаров селиться в такой близости к дебрям, кишащим зверьми и змеями, но в России часто люди не выбирают, где жить.

Неумело дергая за вожжи, Овчаров направил карету к избам. Лошади шли покладисто – ни с одним животным он еще не управлялся так ладно.

Селение было пустым, нигде ни огонька. Афанасий Григорьевич, натянув поводья, остановил экипаж, выпрямился в полный рост, огляделся по сторонам. В гнетущем безмолвии ухнула лесная птица.

– Эй, – позвал Овчаров, вертя головой, – люди!..

Было так тихо, что он услышал хрусткие шаги с той стороны, откуда приехал. Это они, преследователи, опомнились и теперь хотят расквитаться, догнать и наказать удачливого беглеца.

Забыв обо всех предосторожностях, подстегиваемый страхом, Овчаров спрыгнул с козел и посеменил к салону. Мелькнула шальная, но такая приятная и заманчивая мысль: бросить Мандрыкина на растерзание и спасаться самому. Но нет, плюнув и коротко обругав себя, он бросился на помощь.

– Вынимай меня! – сипел советник.

Неподъемная туша взгромоздилась Афанасию Григорьевичу на плечи. Вспомнился бедолага Сизиф. Мандрыкин никак не помогал, повиснув на хилом поэте всей массой, только сопел и дышал в щеку кислым перегаром.

– Скорей, – бормотал он пыхтящему Овчарову, – скорей, батюшка! Христом Богом прошу, спаси и сохрани! В долгу не останусь, добрым словом вспомню, перед сенатором замолвлю…

Овчаров, обливаясь потом, ухмыльнулся через силу. Надо же, как поменялась риторика этого борова. Только что был политагитатором, а нынче ишь ты, батюшка.

Едва переставляя ноги и опасаясь, что спина вот-вот переломится от натуги, он подгреб к ближайшей избе и замолотил в дверь кулаком:

– Хозяин! Откройте, хозяин! Беда! Христом Богом… – Даже не заметил, как сам перешел на мандрыкинские причитания.

Изба молчала.

– Татарва поганая! – засопел над ухом раненый конвоир. – Не откроют, магометанские собаки! На них Бога нет…

Продолжая молотить в дверь, Овчаров перебирал в голове все знакомые и слышанные им татарские слова и выражения.

– Якши!

Тьфу ты, глупость какая, при чем здесь «хорошо»?!

Вместо того чтобы стучать, он навалился на дверь всем своим и Мандрыкина весом. Что-то хрустнуло, оба они ввалились в темную избу и распластались у порога.

Туша ослабевшего советника придавила Афанасия Григорьевича к земляному полу. Перехватило дыхание, но, поднатужившись, он смог выкарабкаться. Тут же вскочил на ноги, прикрыл за собой дверь. Поискал взглядом, чем подпереть. Горница тонула в темноте. Овчаров поводил ладонями, наткнулся на объемный то ли ящик, то ли комод, оказавшийся легким и пустым внутри. Но хоть что-то, сойдет и так. Как сумел, подпер дверь, схватил Мандрыкина за лацканы сюртука и оттащил к дальней стенке. Вынул пистолет из толстых и вялых пальцев. Советник не сопротивлялся. Овчаров сел рядом, уперся спиной в бревна и наставил оружие на дверь.

Руки дрожали так, что стволы танцевали по дуге. Поэт прежде не держал оружия, не знал, как им пользоваться, как заряжать и как правильно целиться. Понятия не имел, выстрелит ли пистолет, если кто-то начнет ломиться в дверь, а он нажмет на крючок.

Лошади, оставленные снаружи, взбесились. Громко ржали и били копытами. Судя по всему, пытались освободиться, порвать сбрую, разломать пленившие их оглобли. Чьи-то тяжелые шаги приближались, слышимые в тишине даже сквозь бревенчатые стены. В шагах звучали шелест травы, стоны мягкой земли и шелест ветра – Овчаров не мог объяснить, мысль промелькнула в тумане, как верткий поэтический образ, ускользающий от пера, не желающий подковаться рифмой. Шаги во дворе не принадлежали ни напавшим на экипаж разбойникам, ни людям вообще. Казалось, за окном шагала сама природа. Выпученными глазами таращился Афанасий Григорьевич на дверь.

Тень накрыла маленькие слюдяные окошки, в них отражался холодный и тусклый свет полумесяца. Овчаров сильнее вжался в угол, крепче сжал пистолетную рукоять, аж пальцы заболели. Но обладатель тени прошел мимо. Лошади заволновались пуще прежнего, карета трещала и скрипела от ударов копыт.

Каким бы громким ни был издаваемый четверкой шум, раздавшийся голос заглушил его. Человек снаружи не кричал, но шептал, и этот вкрадчивый шепот на неведомом языке проник сквозь бревна, взболтал темноту, слился со всем сущим под луной, превратившись в шелест деревьев на ветру. Лошади успокоились моментально, перестали молотить карету, радостно зафыркали, будто встретили старого знакомца. Кто-то утешал их, животные слушали.

Завороженный шепотом, Овчаров опустил пистолет и пополз вперед, к окну. Ему вдруг до жути захотелось посмотреть на того, шепчущего вровень с