Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

просто очутиться в Тобольске, чтобы впредь не видеть Мандрыкина. Приплелся драгун, назначенный третьим стражником. Ямщик, плюгавый коротышка, спросил его, правда ли, что везут знаменитого литератора. Хищно глянул на опечатанные чемоданы. В них лежал нехитрый скарб поэта: гребни, бритвы, мыло, чай, белье, конечно, книги. Сменные сапоги Мандрыкин изъял и проиграл в карты.

– Долго нам ехать?

Мандрыкин зыркнул обиженно:

– Я с политическими агитаторами бесед не веду!

– Пятьсот верст, – сказал Бобрышов. – Ох, красивый город Тобольск! Какие там колокольни, какой Иртыш! На рынке шелк продают китайский!

Но Овчарову было не до шелка.

Лошадей заложили. Драгун вскарабкался на козлы возле ямщика.

Дорога пролегала через живописные леса, плодородные поля и опасные болота. В трех верстах от станции Овчаров увидел каторжан, скованных попарно. Людей гнали в Иркутск, гнали, как скот, пешком, ноги их распухли в колодках. Тощая женщина упала, повалив товарку, а казаки стали свистеть и хлестать плетьми. С горечью смотрел на это Овчаров из удобной рессорной кареты. У многих колодников были изуродованы носы: щипцами им вырвали ноздри. Между ними, ссыльными первого разряда, и разрядом третьим, к которому причислили Овчарова, расстояние было больше, чем от Петербурга до Нерчинских рудников. Афанасию Григорьевичу в Тобольске причитались полрубля из казны ежедневно, а перворазрядникам – пруты, адский труд и голодная смерть.

– Туда бы тебя, – сказал Мандрыкин, доставая из кармана грязный леденец и облизывая его. – Слишком добр царь-батюшка наш к агитаторам.

Жуткая процессия осталась позади. В кронах щебетали птицы, нежность майского дня ранила сердце. Дорога была пустынной. Рекрутский набор истощил деревни. Лишь на перевале путники повстречали обоз. Бобрышов ласково попросил денег, и Овчаров не отказал. Курьер взял у чернявых крестьян масло, огурцы, квас и шесть фунтов хлеба.

– Татары, – пояснил он. – Их много тут.

– Хуже собак, – процедил Мандрыкин. – Сжигал бы их!

– Больно твой норов крут, – сказал Бобрышов.

– Крут, но справедлив.

Овчаров отвернулся брезгливо. Припомнил с горестью красавицу Машу Иртеньеву. Их познакомил Машин брат Петр, начинающий драматург. Иртеньевы были близнецами, похожими, как две березовые сережки. Ангелы с полотен Тинторетто в мужском и женском обличье. Как млел Овчаров, глядя на Машу! Получила ли она письмо, знает ли, что поэт, посвятивший ей стихотворение, ныне так далеко? И есть ли ей до того дело?

Все казалось плохим сном. Ведь Афанасий Григорьевич не понимал даже, за какие собственно «мыслия» впал в немилость, какие стихи разгневали власть. Уж не поэма ли о покойной императрице стоила ему репутации?

Точно, поразмыслил он, все из-за оды. Государь Павел Петрович не любил покойную матушку. Взойдя на престол, отстранил от власти большинство ее советников и вельмож. А тут? Император очень критично отзывался о государственных делах матушки, зачастую идя ей наперекор, и в любом восхвалении ее видел клевету и навет на себя.

Подобно Нике огнекрылой,

Поправ поверженных врагов…

Боже, какая гадость! Овчаров поморщился. Как мог он написать такое, чем думал?! За такие строчки он бы сам себя сослал с глаз долой.

Свирепый Марс, хозяин битвы,

Чья поступь с Эльбы до Балкан…

Это уже о победах Суворова, который в свое время поднялся из армейских полковников мудростью и провидением императрицы. С вздорным стариком-фельдмаршалом у государя никогда не складывались отношения.

Лучше бы про Машу писал… про голубоглазого друга Петра…

В два сменили лошадей и отобедали. Плотник починил ось кареты. Похмелившийся Мандрыкин клял чиновничью жизнь.

«Справлюсь как-нибудь! – сжал кулаки Овчаров. – Бог поможет».

– Ехаем! – объявил Мандрыкин.

В сумерках добрались до столбов, помечающих границу Тобольской губернии. Серебрились озерца и лужи. Березки шуршали кронами вдоль тракта, убаюкивая. Веки отяжелели. Овчаров закрыл глаза и улыбнулся Пете Иртеньеву.

«Уж не спутал ли ты меня с сестрой?» – спросил драматург.

Проснулся Овчаров от короткого вскрика.

«Убивают!» – саданула под ребра странная мысль.

Но рядышком храпел ненавистный Мандрыкин, а в оконце вырисовывался силуэт драгуна. Овчаров перевел дух, удивляясь себе. Поерзал на лавке.

Верно, Бобрышов отлучился до ветру, вот они и остановились.

Овчаров утерся пятерней и прищурился. Снаружи скрипел лес. Квакало заслоненное кустарником болото. Ветка шуршала, оглаживая крышу кареты.

Тракт пропал разом с ямщиком и курьером. Экипаж съехал на проселочную дорожку. Должно быть, огибал затопленные половодьем места.

– Любезный! – кашлянул Афанасий Григорьевич.

Ему не ответили.

Надворный советник закряхтел.

Овчаров привстал на лавке и различил в полутьме три фигуры. Низкорослая тень – возница. Но Бобрышова среди склонившихся друг к другу людей не было.

– Любезный, что происходит?

Драгун молчал. Овчаров сунул руку в оконце и потрепал его по плечу. То, что случилось дальше, заставило внутренности Овчарова стянуться узлом. Кавалерист, как набитая соломой кукла, завалился на бок. Луна осветила белое лицо и распахнутый остекленевший глаз.

Троица у кустов одновременно повернула головы.

– Мандрыкин! – цыкнул Овчаров. Сердце пихалось в горло, рот пересох. Надворный советник дрых беспробудно. – Просыпайся, скотина!

Безрезультатно. Троица направлялась к карете. Ночь была безоблачной, и Овчаров рассмотрел устрашающий нож в кулачище коренастого бородача. Задавленно всхлипнув, Афанасий Григорьевич отворил дверь и выпал на землю. Выбор был скромен: бежать вперед или назад, продираться через малинник либо…

Не размышляя, Овчаров закатился под днище кареты и замер. Он вспомнил россказни наклюкавшегося советника про киргизов, похищавших жителей приграничных сел и привязывавших их к хвостам коней. Несчастных волокли на чужбину, чтобы продать бухарцам…

В двух аршинах от своего носа Овчаров увидел ноги. Незнакомец открыл дверь. Вскрикнул ошарашенно Мандрыкин. Вскрик перешел в стон. Просели рессоры – бородач полез на пассажира.

– Четвертый убег!

– Как убег?! – ахнул ямщик.

«Грабители! – сообразил Овчаров. – Посчитали, что, раз я известен, значит, в чемоданах золото. Дружки подлого ямщика караулили в лесу…»

Овчаров вгрызся зубами в кожицу на костяшках.

Негодяи засуетились. Не ровен час, глянут под днище!

«Действуй!» – велел себе Овчаров.

Пока его не окружили, пока с правой стороны не было ног, Овчаров выскользнул из-под кареты. Кругозор сузился, а по краям пульсировала собранная из точек багровая мгла, грозившая обмороком. Совладав с чувствами, Овчаров вмиг оказался на козлах. Взор зацепился за обмякшего драгуна. Резаная рана от уха до кадыка: человека прикончили во сне, и та же участь ждала остальных пассажиров.

– Вот он, голубчик! – кинулся ямщик к облучку слева.

Овчаров толкнул драгуна, и труп упал на ямщика. Пальцы нашарили вожжи.

Поздно! Подельники уже спешили на помощь коротышке. Коряга преграждала путь. Нет, не коряга! Это подло заколотый сенатский курьер Бобрышов лежал посреди тропы. Если и советник мертв, Овчаров один на один с тремя головорезами.

– Пошли! – закричал Афанасий Григорьевич.

Лошадки шевельнулись.