Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Человек был наг, и его нагота сияла белизной. Словно весь соткавший его мрак обратился во свет, пройдя через плоть.

Лицо его, обрамленное нежными кудрями, давно было знакомо Шеляге. Шрамы на дланях, шрамы на ступнях. Его правильные и кроткие черты лица, и глаза, источающие всепрощение и смирение.

Он шагнул к Сашке и коснулся двуперстием его лба.

Шелягу вновь охватило, закружило в водовороте дурмана и благости. В лицо пахну́ло теплом отчего дома, который он покинул так давно. Сашка почувствовал, как по телу пробежала теплая волна неги, как всего его накрыли и потянули за собой ввысь любовь, покой, благодать…

…и голод. Шеляга опустился на колени, впился зубами в мясо, рванул на себя, помог задубелыми пальцами и вырвал исходящий паром кусок. Он жевал мясо, и кровь, наполняющая рот, казалась ему амброзией.

Насытившись, Сашка оторвался от тела Кондрата и поднял взгляд. На него смотрели горящие неземным огнем глаза. А ниже разошлись в улыбке чувственные губы, обнажив ряд остро заточенных зубов. Раздался голос, тихий, глубокий и ласковый:

– Пустошь за моей спиной ширится, и более никого живого там нет. Но мой путь еще не закончен. Поведешь ли ты меня вперед в этот раз? Понесешь ли мое слово людям?

И Шеляга, чувствуя, как шатается вокруг него умирающий, съежившийся от страха мир, засмеялся, радостно и легко.

Он поднялся с колен, скинул с себя одежду, ибо не было более греха, который он мог бы под ней утаить. Потянулся, хрустнув плечами, и понял, что не ощущает холода. Подошел к Тарасу, тихо поскуливающему у дерева, дернул на себя вилы, высвобождая его. Тарас тут же кинулся к Сашкиным ногам. Прильнул, зажимая рукой рану в животе, и принялся облизывать измазанную в крови Шелягину ладонь.

И они втроем пошли вперед по тропинке, туда, где в сереющем предрассветном сумраке горели огни деревни.

Максим Кабир, Евгений Абрамович

В чащах темных

Самым тяжелым был момент пробуждения, промежуток между пригрезившимся Петербургом и осознанием своей тягостной судьбы. Таяли миражами милые улыбки друзей, а реальностью оказывались очередной перевалочный пункт на пути в неизвестность, осточертевший храп Мандрыкина. Чем ближе была Сибирь, тем беспокойнее спал Овчаров.

Вот и сегодня, вскочив ни свет ни заря, спустив босые пятки на холодный пол, Овчаров прислушивался к руладам стражника, и сердце обливалось кровью.

«Повезло тебе, – говорил Мандрыкин за ужином, уплетая вареные яйца. – Ты холостой, никто страдать по тебе не будет. Повезло!»

Хорошее везение! Умеет утешить негодный боров!

Мандрыкин заворочался под суконной шинелью. Эту шинель положила в чемодан сердобольная горничная Овчарова, плача и причитая: «Как же так, Афанасий Григорьевич?! Что же творится?!» Мандрыкин присвоил добротную шинель, оправдывался: мол, вы худой, вам она без надобности, а большие люди крепче мерзнут.

К жестокости, бесцеремонности и жадности был Мандрыкин неимоверно туп. В Бога веровал страшно, но полагал, что Моисей – апостол Иисуса.

Часто представлял Овчаров, как душит Мандрыкина, как выпучиваются свиные глазки и краснеют от лопнувших сосудов белки. Дурные идеи, но приятные.

Каморку озаряла луна.

Бобрышов, дрыхнущий возле печи, издал неприличный звук. Сквозняки задували в щели лачуги. Куриный помет измарал половицы. Тараканы сновали по голландской печи с отпавшими глазурованными изразцами. Отдышка конвоиров смердела водкой.

«Где мы?» – запутался Овчаров спросонья.

Вспомнилась опасная переправа через полноводную Каму и скучный город на берегу. Пермь. Две тысячи верст от дома.

«Вот и выпал мне шанс увидеть настоящую Россию».

Овчаров встал и обулся, стараясь не разбудить стражу.

В последние недели он ночевал в разных местах. Постоялые дворы, гостиницы, квартиры. В Казани принимал губернатор, человек начитанный и порядочный; он ценил и знал наизусть стихи Афанасия Григорьевича, но имел такт не просить их читать. Расспрашивал о Державине и Горчакове; искренне сопереживал гостю и обещал переслать его письма куда следует.

«Уверен, – сказал губернатор, – государь велит пересмотреть ваше дело».

Его бы уверенность Овчарову!

Конвоиры давились сытной едой, а желудок Афанасия Григорьевича не принимал угощения. Какая разница, стерлядь или сухари, губернаторские хоромы или хибара, если тебя везут на рога к черту и будущее заволокло туманом?

Овчаров тихо отворил дверь и вышел на крыльцо. Луна озаряла почтовую станцию. «Покорись року!» – призывала она.

Не было ни цепей, ни колодок, ни всего прочего, что рисовала богатая фантазия поэта, узнавшего про арест. Сколько раз подворачивался шанс сбежать! Но куда? У кого просить защиты и приюта?

Овчарова сопровождали трое. Надворный советник Мандрыкин, курьер Бобрышов и казак. Казаки менялись от города к городу, сливаясь в одного безликого Казака: молчаливого, угрюмого, черствого. Курьер был в целом неплохим малым, пускай и весьма ограниченным. Объездив страну с поручениями, он толком и рассказать не умел о той стране. Бобрышов готовил ужин и даже выполнял мелкие поручения арестанта; закупал провиант, приносил перья и бумагу. Овчаров собирался писать о своих злоключениях, но пока не выдавил из себя ни строчки.

Хуже всех был Мандрыкин.

На вопросы посторонних, чем провинился арестант, он бурчал: «Мыслием». Либералов ненавидел. Презирал книги и театр. Тупое равнодушие не покидало плоскую калмыцкую физию. Оживал надворный советник при виде еды, спиртного либо при упоминании о деньгах.

Овчарова поразил тот факт, что в обязанности ссыльного входит кормить себя и конвоиров и самому покупать транспорт. Карета обошлась в пятьсот рублей, из четырех лошадок одна оплачивалась прогонными деньгами, копейка за версту. Всякое утро начиналось с плаксивой тирады Мандрыкина: он клянчил у арестанта «рублик». На рынках брал самое дешевое и обязательно водку, выпиваемую с курьером. Сдачу не возвращал. Денежные запасы стремительно иссякали, а ведь Овчаров еще не добрался до Тобольска.

Ветер взлохматил волосы Афанасия Григорьевича. Пахло садом и илом, аромат вскружил голову.

«Сбегу! – решил Овчаров. – Будь как будет, теперь же сбегу».

И простоял на крыльце, пока петухи не заголосили, пока не зафырчали и не застонали провожатые.

Седьмого мая выкинуло из сладких грез в дыру между Екатеринбургом и Тюменью. По станции метались куры. Свиньи у караулки хлебали помои. Бобрышов болтал со станционным смотрителем. Мандрыкин тыкал в арестанта казенной бумажкой, объясняя, зачем ему понадобился лишний рубль.

– Не дам! – упрямо твердил Овчаров.

– Что ж ты за сволочь?! – жалобно укорял советник. – Мне ж для нужды!

– Не дам, хоть режь. И губернатору напишу по приезде.

– Вот все вы такие! – шипел Мандрыкин. – Такой у вас рецептус.

– Кто?

– Рецептус! То, из чего вы состоите.

– Отцепись!

Овчаров зашагал к карете. Он мечтал