Читать книгу - "Крепкий Орешечко. Без фильтров. Сезон 1 - Ксения Александровна Комарова"

– А, ну да, логично, – пробормотала Васаби. – И пачули. Ты же йогой занимаешься. Только вот не ясно, что теперь делать.

– И мне, – сказал я. – Давай ты пока сядешь в автобус, а потом что-нибудь придумаем.

Это звучало разумно. А Васаби нравится разумность – во всех ее видах. Поэтому она села в автобус, но на нем была наклейка во все стекло, и я не увидел, помахала она мне или нет.

Армагеддон. Катастрофа. Титаник впечатался в айсберг. Динозавры передохли. Солнце погасло. Что? Я? Наделал?

Пациент возвращается

Вечером у меня поднялась температура – впервые лет за десять. Мама и бабушка считают, что я хрупкий и болезненный, но меня даже грипп не берет. Я настолько расслабился, что зимой перестал поддевать под джинсы спортивки. Когда лицо стало горячим, подумал, это потому, что я огонь. Но – нет.

Завтра в школу. Завтра Васаби. Надо разговаривать, взаимодействовать как-то. Идей было ровно ноль или меньше ноля. Все умные мысли вышли из чата, зато туда вошли желание податься в бега, шутки за триста и сенсей Насилий, который качал головой и говорил: «Самурай тверд и не знает слов любви. Он знает слова „кийя“, „сайонара“ и „я сопляк, не бейте меня больше, пожалуйста“».

Мама из соседней комнаты почувствовала, что мне плохо, и тут же пришла.

– Никита, ты заболел! – объявила она.

– Согласен, – кивнул я. – И кажется, на всю голову.

– Нет. Ты серьезно заболел.

– Хорошо, я серьезно заболел.

Маме лучше не противоречить. Потому что так дешевле.

Тут же на столе появились градусники трех видов, чайная ложка, набитая таблетками и сиропами аптечка, куриный бульон в миске и зачем-то клизма. Я хотел залезть в сундук и оттуда сопротивляться, и тут выяснилось, что встать не получается. Руки-ноги ватные, в голове жужжит улей. В комнату заглянул отец.

– Никита, ты как? – спросил он мрачно. – Загрипповал? Это всё твои гости – заразные.

– Они тут ни при чем, – кое-как выдавил из себя я.

По тревоге была поднята бабушка. Она у нас в прошлом врач-анестезиолог, на пенсии. Теперь от нее впадают в глубокий наркоз только работники ЖЭУ, собеса, пенсионного фонда и продавцы. В случае опасности бабушка способна телепортироваться в любой конец города и там начать откачивать полуживых.

– Где мой внук? – раздался бабушкин голос прямо над моим ухом.

Такой я стал незаметный. Меня трудно найти и легко потерять. Ба, да вот я лежу, весь в градусниках, с тряпкой на лбу, под стопкой одеял.

Сначала бабушка втолковывала родителям, что надо срочно вызывать врача, потому что у меня цитокиновый шторм, повышенная активность то ли макрофагов, то ли микрофигов, пролиферация Т-клеток, рефлюкс и заворот кишок. И скорее всего, я отравился чем-то просроченным, чтобы наверняка себя добить. А если скорую вызвать, она вырвет меня из лап семьи и вернет в лучшем случае через месяц. Кому это надо?

Сели звонить по знакомым врачам. Меня покачивало в густом киселе. Расстроенный отец зачем-то открыл мне рот и стал ложечкой вливать туда суп, пока я не забулькал. Ноги мне придавило чем-то тяжелым. Под шумок в комнату проникла Агриппина. Она у нас собака терапевтическая, ложится на всех, кому плохо. Дальше я ничего толком не помню, потому что проснулся через пару дней, уже без температуры и с ощущением, что все пропало.

– Ваф, – сказала Агриппина, заметив, что я открыл глаза.

– Только матери не говори, – попросил я. – Мне нужно одиночество.

Что подумала Васаби, когда я вот так пропал? Что я последнее трусло? Она поедет с Серафимом в лодке без меня. На веслах. А выхухоли с берегов будут благодарить их за донаты.

Нет, меня это не устраивает. Я не согласен. Я ни на что не претендую, только не надо заносить меня в ЧС, игнорить и отменять. Надо встать и решительно заявить о себе. Я встал. И упал. С жутким таким грохотом. На помощь мне бросился весь табун родственников.

– Лежать! – велела мама прямо на ходу, из коридора. – Ты ослаб. Врач запретил тебе нагрузки.

– А Агриппину он не запретил? – возмутился я. – В ней двадцать кило.

– Ты не понимаешь, это другое, – парировала мама. – В слюне собак содержатся энзимы, повышающие местный иммунитет.

Понятно. То, что я весь в слюнях, – это терапия.

– Мне уже лучше. Я завтра в школу.

– Куда?! – завопил отец.

– Это такое место, где знания получают, – напомнил я.

– Анечка, я впервые вижу, что человек лечится по частям, – сказал отец. – Тушка в отвратительном состоянии, а язык совершенно здоров. Феномен!

– Ну па-а-ап! Ну ма-а-ам!

Меня опять утыкали градусниками, а самый большой, электронный, приложили ко лбу. Раздался зловещий писк. Шутить под дулом градусника сил не было.

– Субфебрильная температура, – сказала бабушка. – Идет на поправку.

– Ползет, – уточнил отец.

Меня продержали дома полторы недели. Я уже начал вязать из простыней канат, как вдруг наблюдавший меня врач решил, что пора объявлять амнистию. Йес! Свобода! На обломках самовластья я крупно напишу: Орешечко.

Васаби ничего мне за время болезни не написала. Ни одного сообщения. Ни одного самого крохотного стикера. Раньше к тем, кто при смерти, было принято приходить с апельсинами. Кажется, мы стали забывать традиции. А если бы я умер, что тогда?

Я представил, как Васаби в черном плаще под зонтиком стоит у моей могилы и говорит: «Он не понимал всю важность сохранения популяции сайгаков». И Серафим, без зонтика, зато в дождевике, добавляет: «А меня в туалет загнал. И ржал над сусумбером. Для таких в аду особый котел на три литра».

От злости прибавилось сил. Я смог сам дойти до школы, забраться на третий этаж, не запыхавшись, вошел в кабинет математики. Васаби сидела за моей партой. Как всегда, как прежде. С телефоном в руках.

– Орешечко, – сказала она.

– Васаби, – ответил я.

Стал вынимать вещи.

Мне много чего хотелось сказать, но я решил молчать.

– Твоя бабушка каждый день мне свои заметки пересылала, – сказала Васаби. – О том, как идут дела. Сказала, что тебе телефон нельзя, в нем бактерии копятся. А переписка – стресс.

– Дай взглянуть.

– Это личная информация.

– Конечно! Обо мне! Личная информация от моей личной бабушки. Дай!

Она протянула мне телефон.

«19 февраля. 20:10. Никита отбивается от клизмы».

– Что?! Забирай. Я отказываюсь читать эту чушь! И сотри. Прямо сейчас, немедленно!

– Зачем? – спросила Васаби невинным тоном. – В восемь двадцать ты плюнул в Агриппину супом, а потом засунул марлю…

– Хватит! – взмолился я.

– Ладно, – согласилась она и удалила весь диалог. – Как ты?

– Реинкарнировался, – буркнул я. – Другим человеком.

– А от старого что-то осталось?

– Носки. Я их унаследовал сам у себя. Так что тебе придется ждать своей очереди еще очень долго.

Когда-то, в прошлой жизни, я завещал свои носки с авокадо Васаби. Она не оценила щедрости.

– Кирилл куда сядет? – спросил я.

– Он пока болеет, – сказала Васаби и посмотрела на меня с намеком, что я положил весь класс. – Вернется – порешаем. Мы тут подумали с Симой, что надо бы его навестить.

Внутри меня что-то взорвалось