Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

а терять, кроме семьи, всегда было нечего. В основе его отношения к вопросу лежит четкое, пришедшее в очень раннем возрасте осознание, что подарков от судьбы ждать не стоит. Что, если хочешь-таки отжать у жизни собственный кусок пирога, потрудиться придется в поте лица. Лично. Не ожидая, что подарочек доставят на блюдечке, украшенном голубой каемочкой.

Нужно прощупать почву.

– Тогда зачем этим занимаешься? – спросил он, пытаясь контролировать интонации. Меньше всего Егору сейчас хотелось, чтобы малой показалось, что ее осуждают.

– Потому что закончила языковой, ясно же, – скорчила она забавную насупленно-недовольную рожицу. Опомнилась, отмерла и зашагала вперед. Рюкзак больше не описывал опасные дуги – плохо дело.

– Ладно, логично. А нравится тебе что?

Повернув голову, Ульяна изумленно уставилась на него. В свете вспыхнувших фонарей Егору в ее взгляде даже укор почудился, будто все это он должен бы знать и сам. Нет, так-то он перечислит, но это же устаревшая информация. Что там? Книги. Рисование…

– Окей. Давай я попробую, – кивнул он поспешно, пока его этим самым рюкзаком не прибили. – Нравятся тебе… книги. Рисование. Мороженое. Танцы. Вопросы. Вызовы. Новое. Свобода. Тишина, спокойствие. Природа. Коты и вообще живность всякая… Кроме бабочек, бабочек ты боишься. Возможно, музыка. Думать.

Пока перечислял, вдруг с удивлением обнаружил совпадение интересов по восьми пунктам из десяти, или сколько там их набралось? В общем, фактически полное. Сладкое он не любит – не приучен, разве что барбариски. Надо же…

– Даже не знаю, что к этому добавить, – в смятении воззрясь на него, растерянно протянула Уля. – Пилон…

– Пилон попадает в категорию «Вызовы», – усмехнулся Егор. – Ты ведь вроде неплохо рисуешь. Можно рисовать арты на заказ. Можно отучиться – ну, на дизайнера промышленного, например. Можно писать рецензии на книги. Попробовать себя копирайтером. Ты творческая натура, дай тебе только волю.

И еще одно совпадение – вдруг. В детстве об этом совсем не думалось, просто интуитивно душа к ней тянулась, а потом общение сошло на нет – и все. Общего между домашней девочкой и уличным мальчишкой обнаружилось внезапно много.

Уля ответила глубоким вздохом.

– Мама сказала, что этим на хлеб с маслом не заработаешь, – поджав губы, удрученно возвестила она.

Понятно: эти мысли ее угнетали. Приятно: наболевшим она готова была делиться с ним, как когда-то… А он смотрел на нее сейчас и видел, как навсегда разрушенное и утраченное действительно собирается по крупицам и врывается в его бесцельную, бессмысленную жизнь. Спокойно и с достоинством занимая в ней место, когда-то в честном бою отвоеванное, но давно заброшенное и обшарпанное, пустующее. Он смотрел сейчас пленку на обратной перемотке. За какие такие заслуги? Может, это аванс?

– Да ну? – усмехнулся Егор. – Ну, если в свои силы не верить и не подходить к вопросу серьезно, то нет, конечно, не заработаешь. А если поставить себе цель, учиться, вкладывать в процесс себя – то хватит. Ну… Мне, например, вполне хватает. И вообще, знаешь что, малая?

Повернул голову, скользя взглядом по ее сосредоточенному лицу. Ушки у малой на макушке – внимает. Как в пять, шесть, семь, восемь, девять, десять лет – ничегошеньки не поменялось. От всего ее облика веет детством. Даже щеки – те же, по-детски круглые, и глаза по-прежнему доверчиво распахнуты этому миру. Вот разве что ресницы оделись в тушь. А двор сменился оживленным проспектом. Жесточайшее чувство дежавю накрывало и укутывало в пушистое уютное одеяло.

«Ну откуда ты такая взялась, а?»

– Что? – эхом отозвалась она, чуть наклоняя голову к плечу. «Это чтобы лучше слышать тебя…»[70]

– Живи своей жизнью.

«Ты же уже не маленькая, да?»

– Я пытаюсь, Егор. Правда. Но с ней непросто, – протестующе тряхнув копной волос, выдохнула Уля и обратила на него свой ясный взгляд. «Это чтобы лучше видеть тебя…»[71] Она вся сейчас – внимание, с головы до ног. Вся – один большой вопрос о том, что делать. Хочет знать, что ей делать со своей жизнью. И в глаза вновь бросается очевидное сходство: пять лет, как Егор абсолютно не понимает, что ему делать со своей.

Два человека совершенно разных судеб, два разных мира, гармония и хаос, дом и улица, порядок и смута, столица и глубинка, доверие и страх довериться, тишина и какофония любят одно и то же, тянутся к одному и тому же, спрашивают себя об одном и том же и одинаково не понимают, как дальше. Не чувствуют себя хозяевами собственной жизни. В безмолвии ищут ответы.

Верно однажды отметил классик: «Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой»[72].

А что до мамы…

– Я знаю. Ты молодец. Вообще, наверное, это сложно – нащупать баланс. Свои границы нужно уметь отстаивать, даже если речь о самых близких. Но и не перегнуть важно, чтобы не обнаружить себя вдруг… в глухом одиночестве. Семью надо беречь, пока… Пока она у тебя есть, – последние слова разодрали горло клубком колючей проволоки, но все же были выдраны и вытолкнуты наружу. Если уж малой интересно послушать его мнение, он им поделится. – Но в данном случае я о другом говорил. О реализации. В конце концов, можно попробовать совмещать с основной работой, пока учишься тому, что нравится тебе, а не твоей матери.

Она притихла. То ли расстроилась, то ли обиделась на прямоту, то ли просто задумалась. Егор повернул голову, проверяя. Скорее все же расстроилась – на лице там все отражалось. Шла вперед молча, брови печалились, пухлые губы сжались. Но на ресницах пока не блестела вода. Когда малая всерьез обижается – там вода. Железно. И щеки – как у хомяка.

Пока он толкал свою вдохновенную, жизнеутверждающую речь, они дошли до «Ямахи». Про себя Егор еще на выходе из студии решил, что вызовет такси, чтобы не толкаться в подземке с гитарами и инструментами, которые сейчас заберет из кофра. Саму «Ямаху» завтра ждет эвакуация до ближайшего сервисного центра и вскрытие, что-то там совсем нечисто.

– Ты скучаешь?.. – неожиданно раздался совсем уж тихий голос. Если бы за секунды до этого момента красный сигнал светофора не тормознул транспортный поток, и не расслышал бы.

Егор, копавшийся в прикрепленной к седлу байка сумке, поднял голову и встретил испытующий взгляд широко распахнутых васильковых глаз. Вопрос застрял на языке, не озвученный:

«По кому?»

В связках застрял ответ. Ясно, о ком она спрашивает. Видно, что уже пожалела. Зато сразу стало понятно, почему вдруг так расстроилась – на ровном, как поначалу показалось, месте. Еще и вчерашний разговор на лестничной клетке небось припомнила.

– По родителям… Конечно да. Прости, – малая избавила его от необходимости что-то говорить, и слава Богу. Если Бог, конечно, есть, в чем Егор лично очень сомневается.