Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

15:04. От кого: Том: А ты почему боишься?

15:05. Кому: Том: Потому что впереди тупик. Если мы с тобой действительно в одной лодочке, то я совсем не знаю, что тебе сказать и чем помочь. Мне самой нужна помощь и совет. Я не справляюсь, Том.

И правда – не справляется. Вчера на словах Егора о том, что ему хватило в жизни потерь и что он не готов вновь терять людей, внутри разорвался снаряд. Кто знает, сколько там было в тротиловом эквиваленте, но признаки прежней жизни в ней с тех пор отсутствуют. Как, впрочем, и признаки функционирующего мозга. Весь дальнейший разговор в памяти не отложился, с той самой минуты она – как Ежик в тумане. А он – как белая Лошадь: где-то очень близко и одновременно далеко, здесь и там, манит. Путь Ежика к Лошади бесконечен, полон опасностей, все вокруг в молоке, все на ощупь. Ежик не успел спуститься в туман, как тут же заблудился. Где-то совсем рядом ухает Филин, крадется за Ежиком по пятам, раскинул крылья и пугает. Филином пусть будет мама. Или Юлька. А все вопросы Ежика к себе в этой окутавшей его звенящей пустоте летят в бездонный колодец души. Лишь гулкое эхо раздается в ответ. Закономерно – ведь дорогу подсказать совершенно некому, не у Филина же спрашивать, Филин сожрет. А Медвежонка в ее сказке нет. Был, да сплыл. Обратился белой Лошадью.

Шутка про оборотня, если так подумать, оказалась не смешной. Вовсе не шуткой.

Он вообще был, разговор этот? Помнит, Егор вновь протянул ей мороженое и, кажется, сказал, что раз она не маленькая и на подкуп не ведется, то он предлагает бартер: стаканчик – ей, Коржа – ему, все по-честному и по-взрослому. Да, кажется, так. Помнит, как кивнула, взяла из его рук мороженое. Как прошлепала к себе в комнату и закрылась на замок. Помнит, сидела на кровати и бездумно уничтожала почти двести килокалорий на ночь глядя, уставившись в одну точку.

А прошлое ломилось в дверь, молотило в окно. Таяло во рту сливочным вкусом ее детства, в котором сосед на все голоса читал ей «Ежика в тумане». Это же… Егор. Мальчик из соседней квартиры. Двадцать два года как… Уже не мальчик, но все еще из соседней, все еще двадцать два… Мальчик, никогда ни при каких обстоятельствах не показывавший миру того, что в нем живет, что в нем болит, что там – внутри. Всегда прятавший собственные переживания настолько глубоко, что забывалось, что, как и у любого живого человека, они должны у него быть. В охотку верилось, что нет, и ей тоже, да. Это же Егор… Парень, чья беспечность расслабила людей, избавив их от необходимости искать ответ на вопрос о том, где его ложь, а где его правда. Обвешавший все подходы к душе замками и колючей проволокой. Егор… Говорит, что ему хватило потерь. И подтверждение сказанному читается в бездонных синих глазах. Говорит, что не готов к новым. И слова оглушают, потому что в них ты слышишь признание, что все еще что-то значишь в его жизни. Что ты – кто-то…

Важный?

И эта пьяная, ошалевшая мысль потом беспомощно бьется во взорванной, гудящей голове всю ночь, ты не можешь сомкнуть глаз. В который раз за одно лето все рассыпается высохшим песком и обращается трухой. В который раз разносит в щепки твой мир, совсем скоро от него останутся одни руины. Ты вспоминаешь его родителей, пять лет назад погибших на горной тропе, вспоминаешь последующие три года, вспоминаешь, как недопустимо быстро позволила сочувствию смениться неприязнью и осуждением образа жизни. Как возомнила себя наконец очень взрослой на его фоне.

Вспоминаешь, как еще днем тебя снедала обида за то, что тебя считают дурой безмозглой, малолеткой, не способной взвесить риски и совершившей глупость вместо того, чтобы обратиться за помощью к «взрослым мужикам».

Вспоминаешь, как ныряла и казалось, что назад уже не выплывешь, до поверхности не дотянешься и спасительный глоток кислорода сделать не успеешь. «Да она себя угробить запросто могла! Мозги же должны быть?!»

Вспоминаешь. Вспоминаешь. Вспоминаешь.

«Не готов…»

Не готов. Достигнуть согласия с этим открытием, с самой собой не удается и к рассвету: мозг истерзан, внутренности выпотрошены, небо светлеет, краснеет, розовеет, окрашивается в янтарь, из соседней квартиры еле слышен какой-то бодрый мотивчик, и, пытаясь его распознать, ты проваливаешься в поверхностный сон. А в голове напоследок: «Почему?»

Почему так тогда у вас все получилось? Почему сердце никак не успокоится, не угомонится душа?

…Почему он, а не Ванька Смирнов, Вадим Стрижов или Федя Ежов? Почему он вот такой?

И совсем смутным, расплывшимся, фактически безотчетным звучит: «Что?» Что тебе с этим всем теперь делать? Что ждет тебя впереди? Туман сгущается, отключая сознание и погружая в беспокойное забытье.

«А интересно, – подумал Ежик, – если Лошадь ляжет спать, она захлебнется в тумане?»[68]

Ответ приходит – потом, на разлепленные тяжелые веки. Он звучит адекватно – куда трезвее всех тех диких мыслей и вопросов, что ты за последнее время умудрилась допустить в свою голову не фильтруя. Звучит ясно. Ничего не ждет, это же Егор. Ничего не делать. Рано или поздно дымка рассеется и все пройдет. Все объяснимо. Слишком много потрясений на очень коротком отрезке времени – вот. А тебе, такой впечатлительной, много, что ли, надо? Нет, совсем чуть. И уже переклинило, и уже полный Error в голове, как у того хомяка с гифки в мессенджере. Ты справишься, справилась же в тот раз.

В конце концов, это всего лишь Егор, двадцать два года соседства, фейерверк испытанных тобой эмоций, любых, но никогда не этих. Да и ты, смотри в больные глаза правды, всего лишь малая, двадцать два года соседства. Ты – какие-то его эмоции, какие-то чувства и переживания, любые. Но не эти. Ни одного «не такого» взгляда – никогда не случалось и не случится.

Пройдет. А общение… Общение уберечь. От общения ты теперь ни за какие коврижки не откажешься! Приспособишься. Очнешься.

15:15. Кому: Том: Найдешь рецепт возвращения трезвой головы на плечи, поделись. Я оказалась к такому не готова. Да и смысла нет.

15:16. От кого: Том: Может, он просто пока тебе не открылся.

Не видит Ульяна никакого смысла и дальше тонуть в закрутившем ее цунами из потрясений и смятения. Нет его. Вновь Егора она не потеряет, но и себе захлебнуться в этой волне не даст, не обречет себя. Она еще побарахтается, как та лягушка из притчи про лягушку в кадке с молоком, станет сильней, мудрей, выучит свой урок, каким бы сложным он ни оказался. Рано или