Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

вопрос обуревает, захлестывает и выворачивает наизнанку. На одну-единственную секунду представить себя на месте той счастливицы – легко, человека рядом – очень, очень легко, он и так все лето занимает все ее мысли, из-за него болит сердце и душа в лоскутья рвется. Ей страшно дать себе эту секунду, потому что она знает точно, она уверена в своем знании, как в собственном имени, она знает: именно этот человек так никогда не посмотрит. Разрешить себе представить это – все равно что, сдаваясь, повесить на шею увесистый булыжник и прыгнуть с моста. Представить – мазохизм, самоубийство. Но картинки лезут сами, мысль визуализируется, несмотря на отчаянные протесты головы. Синие медведи, думать о которых строго-настрого запрещается, атакуют со всех сторон.

Чем яростнее сопротивление, тем ярче картинка. Чем ярче картинка, тем теснее в груди, тем меньше воздуха в легких. Воображение к ней немилосердно: поначалу мутное и расплывчатое, изображение набирает черт, деталей и красок, оживает, как на листе ватмана оживает набросок карандашом. Разница между нарисованной картинкой и реальной парой есть: Ульяна, в отличие от той девушки, сама бы обхватила своего спутника руками, а после уже положила голову на плечо – так надежнее, уютнее и теплее. Выдуманный мир окутывает, оплетает и захватывает, погружая в смятение, лишая воли к борьбе и заставляя расплакаться уже по-настоящему. Разница между картинкой и реальностью в том, что ее картинка не оживет, нет.

Кого, не спрашивая головы, выбрало ее сердце? Кого она выбрала? Она же выбрала… Бесполезно убеждать себя в обратном и восставать против очевидного, бесполезно увещевать, взывать к одурманенному разуму. Открыла утром глаза, осознала первую же сонную мысль – о том, что у Егора подозрительно тихо для восьми утра, с какой-то безысходной обреченностью подумала: «Еще один день без тебя?» – и поняла:

«Всё».

Шансов нет. И здравого смысла тоже. Это – кошмар. Вот что имела в виду Юлька, когда сказала ей, что она «вляпалась». С короткого, уверенного разбега вляпалась, влипла, впечаталась. В человека, который видит в ней только «малую», который никогда на нее так не посмотрит. Который – она вообще запрещает себе думать о нем в таком ключе – «со знакомыми не спит… Двадцать лет. Окстись». Про которого «говорят, что в его дверь девушки один раз входят и один – выходят». А если конкретнее – вылетают пулей со словами: «Ты нормальный?» – оглушительно хлопая дверью на прощание. Уля может легко подтвердить сей прискорбный факт.

Как соседка.

Минувшей ночью Ульяна все же заставила себя включить тот диск, что отдала ей Аня, – три дня откладывала и откладывала, интуитивно опасаясь увидеть на записи нечто и с собственной крышей попрощаться окончательно. И да – это была ошибка, роковая. Следующие полтора часа прошли в молочном тумане. Его и впрямь оказалось сложно признать в парне, рубящем жесткий рок под светом софитов. Это был он и в то же время – нет, не он. Черная косуха на майку-алкоголичку, убранные со лба волосы, растрепавшиеся на первом же припеве первой же песни, массивные кольца, серьга… Да и не в этом дело! Дело – опять – в энергии. В энергии жизни! Она ощущалась через экран и время, она принималась беснующейся толпой и, многократно усиленная, возвращалась к нему, назад. То, что Уля видела на парковом фестивале – учитывая все то огромное впечатление, что его исполнение на нее произвело, – не шло ни в какое сравнение с тем, что он творил шесть лет назад. Земля и небо, нежелание петь и готовность порвать сердце зрителя в лоскуты, цепи и свободное дыхание, погружение в себя и полный контакт со слушателем, настоящее и прошлое. Егор и Егор. Неизменными остались лишь эмоциональное цунами на чужие головы, оглушающие истошные визги и рев толпы. Но он сам… Как день очевидно, что тогда чужие эмоции его питали, призывая в ответ отдать все, что внутри есть, вывернуть себя наизнанку. А чуть меньше месяца назад – этого не забудешь, даже если очень постараешься, – он пел, скользя по людям отрешенным взглядом, а лицо хранило отпечаток боли и ожесточения.

Егор исполнил на том концерте, наверное, половину всех вокальных партий. Уля не узнала фактически ни одной песни, но поскольку исполнителей Аня объявляла редко, напросился вывод, что тогда звучали собственные. И – черт! – это оказались вдумчивые, наполненные тексты, пробирающие до костей что смыслом, что подачей. О поиске пути и одиночестве, об отношениях человека с миром и с собой, каждая вещь – неповторимая.

А потом Ульяну выдернули из состояния глубокого шока и без предупредительного выстрела швырнули в кипяток. На бисе кто-то заорал: «Егор, давай про до свидания». И Егор исполнил «про до свидания» – легко и непринужденно, без проблем и малейших сомнений, с ироничной улыбкой от одного уха до другого, на бешеном драйве. Предварительно попросив принимать на свой счет. «Принимать», да, она даже перемотала, уверенная, что ослышалась. «Ваш выбор», – сказал.

Господи…

Невозможно!

Потрясенная, оглушенная, Ульяна понимала, что пересмотреть именно этот его номер заставить себя не сможет никогда.

Это безумное соло. Это выражение… лица. Эти обрушенные на слушателя эмоции. Егор не оставил ни единого шанса не поверить в искренность вложенных в исполнение чувств, просто-напросто выпотрошив себя перед зрителем. Все ехидство мира, вся едкость и желчь отражались в каждом движении лицевых мышц, плещась в его то широко распахнутых, то чуть прищуренных глазах, проступая играющими желваками. А на случай, если кто-то не догнал… Вот вам сверху ядовитая усмешка, чтобы уж наверняка. Он предупреждал с этой сцены каждую – каждую! – о том, что их ждет, если им взбредет в голову с ним связаться.

Он – предупреждал… А они потом вылетали из его квартиры обиженные. Сколько их там было за минувшие годы? Сотенка наберется? Егор так зажигательно, вдохновенно и убедительно исполнил чужую просьбу шесть лет назад, наверное, лишь для того, чтобы вчера Ульяна ужаснулась, найдя ярчайшее подтверждение терзающей ее догадке о том, насколько больно может оказаться его… любить.

В ту сторону она запрещала себе даже начинать думать. В ее случае подобная ситуация в принципе исключена, под каким углом ни взгляни. Он – ее Егор, она – малая, фантазировать «туда» – самоубийство для психики. Уля еще планировала пожить. И рассудок сохранить. Встретить кого-то… С другими взглядами на отношения.

А воображение меж тем все прорисовывало свою картинку, разбросав по холсту тени и запахи, счастье, безмятежность и тепло. Воображению плевать на планы и мнение своей хозяйки. В воображении они сидят в пустом вагоне, и она, обхватив его руками, дремлет на плече, не догадываясь, каким взглядом на нее смотрят.

Как же сейчас хреново,