Читать книгу - "Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин"

в Псковской области. За это неповиновение Николаша его разжаловал. Как бесчеловечно. Мы тогда все потеряли. Нас же пятеро у папы было. Я из гимназии вынужден был уйти. Кормился у пастуха в подпасках. Я даже жил у них, потому что и имение мы потеряли. В 14‑м году папу призвали на фронт простым солдатом, ведь погоны с него сорвали. Геройски погиб на фронте в 16‑м. Николаша ему все вернул, даже наш родовой замок под Вильнюсом. И посмертно звание дворянства.

– А другой бы царь не возвратил, – вклинился дедушка. – Вы хотите справедливости? Справедливости нигде нет. Да вы и неточны. Николаша – это не царь, а его дядя. В другую бы партию вступили, в кадеты, например.

– Недолго мы понаслаждались возвращенными благами. Потому что тут и Николаша полетел, а я с 17‑го года в большевиках, – не слушая деда, продолжал гость.

– Ну вы много хотите! И царя свергнуть, и блага вернуть, – почему-то уже поникшим голосом протянул дедушка. Николя же успокоил себя тем, что с дедом у них мнения совпадут насчет этого Кости (так звали Нехановича). Колю особенно раздражала Костина манера строить такие рубленые фразы. За версту видно, что гимназиев не кончал.

– Если насчет партий, то я сначала эсером был. Эсеров народ любил! Вот на одном собрании к нам молоденький такой парнишка подошел, из евреев, не из иудеев, вроде из лютеран. Маленький такой, а держится прямо и гордо, даже головку назад опрокидывает. И подарил нам свое сердце – стих.

Костя взял протянутую Васей невесть откуда взявшуюся гитару с бантом (вот подготовились, полный восторг!) и, перебирая пальцами довольно примитивную, почти речитативную мелодию, стал петь своим бархатистым, дрожащим, но очень задушевным, грустно-задумчивым тенором:

– Среди лесов, унылых и заброшенных,

Пусть остается хлеб в полях некошеным!

Мы ждем гостей, незваных и непрошеных,

Мы ждем гостей!

Пускай гниют колосья недозрелые!..

Тут он посмотрел почему-то на странно улыбающуюся Юлю, она вся сразу подтянулась и перестала улыбаться.

– Они придут на нивы пожелтелые,

И не сносить нам, честные и смелые,

Своих голов!

Они растопчут нивы золотистые,

Они разрушат кладбища тенистые,

Потом развяжет их уста нечистые

Кровавый хмель!

Они ворвутся в избы почернелые,

Зажгут пожар, хмельные, озверелые…

Не остановят их седины старца белые,

Ни детский плач!

Среди лесов, унылых и заброшенных,

Мы оставляем хлеб в полях некошеным.

Мы ждем гостей, незваных и непрошеных,

Своих детей! [1]

Коля почему-то снова почувствовал температуру, кровь словно ударила по его лицу, а дедушка спросил:

– Так зачем из эсеров-то ушли, голуба вы душа? Ведь любили вас, и где же логика? Большевики не решат земельную проблему, наобещают, а потом расстреляют, об этом и в романсе вашем поется, – прокомментировал концертный номер дедушка, это было хорошо, а то Коля чуть не счел его предателем.

Неханович решил не вступать в дискуссию, он, видимо, перестал волноваться и вплотную заинтересовался бабушкиными пирожками с тонким подсолнечным жмыхом. В конце вечера Костя неловко бухнулся в ноги Николенькиной маме:

– Клавдия Константиновна! Я прошу у вас руки вашей дочери.

Мама не особо удивилась, видимо, она уже была подготовлена Васей и Юлей, была в курсе.

– Просить-то вы можете, Константин Васильевич, вы в своем праве, если вы увлечены Юлей. Но насчет благословения надо бы подумать. Не торопите меня, с кондачка такие вопросы не решаются, – с достоинством возразила мама. Хотя она явно симпатизировала Косте, пыль в глаза она должна была пустить. Она это называла «работать под выпускницу Смольного». Хотя происходила из самых что ни на есть мещанских слоев.

Глава третья

Все то же лето 1918 г. Бийск

Коля был потрясен всем увиденным и услышанным. Он вообще был очень впечатлительным, еще с детства и вплоть до самой войны хотел стать писателем, потому что в гимназии отменно писал сочинения, а в глубине души считал, что для писателя главное – это впечатлительность.

Но после своих мытарств 1915–1918 годов он стал о себе предполагать, что отупел. А сейчас словно с сердца содрали кожу. Особенно ему было жаль Юлю, о чем он с солдатской прямотой ей поведал на следующее утро.

– Что ты в нем нашла, в этом Костечке? – крикнул он ей, когда она стала мерить ему температуру.

– Тридцать семь и два, – сказала она. – Самая противная. Если с утра такая, что же дальше. У тебя субфебрилитет.

– Это у тебя субфебрилитет, – парировал Коля. – Отвечай, что нашла в этом уроде моральном и физическом?

– Какой урод, побойся Бога, Николя. Он красивый. Я таких красивых лиц еще не встречала. Ну разве твое. Ты, может быть, ревнуешь?

– Ревную? Вздор! Ревновать к таким ничтожествам. Это не ревность. Это недоумение. В твой адрес. Повторяю вопрос для тех, кто не понял. Что в нем нашла?

– Я нашла? Выбирают не женщины, а мужчины. Просто он меня выбрал. А не я его.

– В чем это выражается?

– Ну ты прям как дед. Он против Кости. Но я ему сказала, деду: ты нарушаешь личные границы. Мои личные границы. Дед не понял, а ты поймешь, ты на войне был.

– Война – это сплошное нарушение персональных границ. И революция тоже. Вот твой Костя будет их нарушать постоянно.

– Со мной – нет.

– С тобой в первую очередь! Да не вышел он рылом тебе в женихи. Он никому мужем быть не может.

– Чем он тебе не нравится?

– Вот лицо и не нравится. И глаза. Я такие глаза на войне видел. У парней – медиков и ратников, мы в одной прифронтовой клетушке были много дней, рядом с госпиталем. У нас одна девушка была только. Медсестричка. Дворянка. Только полненькая очень. И ее за это все дразнили. А я подло молчал. Она еще так на меня жалостно смотрела, защити мол. Но я не понимал, что ей хотелось. И чего она боялась. И тут один мой сосед по клетушке, ближайший, сказал: «Я на нее смотрю и все время мысленно ее насилую. Бью, к стулу привязываю, роликовые коньки ей надеваю и вперед». И глаза такие дурные, как у твоего Кости. Я ему велел взять себя в руки и покаяться священнику. Но он сказал, что не будет. Бога нет, мол, раз он такое попустил. Но это же софизм!