Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

три с хвостиком дня пришлось штук пятнадцать, не больше. Раньше штук пятнадцать могло упасть за час.

Раньше. В жизни, растворяющейся миражом.

Вот они, пятнадцать штук. И половина из них – ответы на ее сначала обеспокоенное, а на излете минувшей ночи близкое к истерике «Егор, что случилось?». Одинаковые отмашки, как под копирку все: «Все окей. Устал».

Ну… Не сможет встретить, ну и что? Казалось бы, подумаешь, вечером наверстают… Но буря в душе не успокаивалась, паника усиливалась, руки крупно тряслись, и телефон пару раз успел вывалиться под ватные ноги. Участливая женщина на соседнем кресле, наклонившись к уху, прошептала: «Девушка, вам плохо? Может, врача позвать?» Занавесившись волосами, Уля отчаянно замотала головой: да, плохо, но болеет не тело, а душа, чем здесь поможешь? Впереди восемь с гаком часов лёта и два часа до дома. Впереди – вечность ожидания его возвращения с работы. Впереди – вязкая неопределенность и, видимо, разговор, который расставит все по своим местам.

Что может быть хуже пытки неизвестностью? Что?!

Она ждала. Отсчитывала эти дни, минуты. Представляла, как объявят посадку, как шасси коснутся угольно-черной от трения шин взлетно-посадочной, как подгонят трап или откроют рукав. Как понесется к выходу через все кордоны, как наконец окажется в его руках, каким счастьем в тот момент ее затопит. Как размоется и станет несущественным все остальное, как мир замкнется на нем одном. Как, собравшись с духом, признается. Обещала же… Он же там всю голову уже себе сломал.

А теперь…

Что теперь? Что?

Все – ее крепнущая вера и мечты – все рассыпа'лось в режиме live. Эти пятнадцать сухих сообщений – как пятнадцать гвоздей в крышку гроба окрепших было надежд. А казнь отложена до вечера. А может, до ночи. А может, до завтра…

Онемевшие пальцы с пятой попытки отстучали по клавиатуре: «Тогда до вечера:) Я ужасно соскучилась». Текст улетел, а Уля, зажмурившись, обхватила себя руками и оцепенела. Все еще пыталась надеяться, верить в лучшее, еще ждала, но пойманное в ледяные тиски, сжавшееся в крохотный комочек сердце отказывалось утешаться иллюзиями. Знало уже, что не увидит того ответа. У них не получилось. Не вышло.

10:50. От кого: Егор: Хорошего полета.

* * *

Как домой попала, не помнит. Почти ничего не помнит. Мало.

…Что Москва встретила десятком оттенков серого и накрапывающим дождем. Активированный на посадке телефон равнодушно уведомил о трех сообщениях: от Юли, мамы и отца. Все с одной и той же просьбой сообщить о прилете. От него – совсем-совсем ничего, круглый ноль.

…Что из такси звонила бабушке и отвратительно фальшиво изображала развеселую беспечную внучку. А после, упершись лбом в стылое стекло, смотрела в окно и ничего перед собой не видела. Что таксист оставил попытки вытянуть из своей пассажирки хоть слово. Язык не ворочался, обращения к себе не воспринимались: внутри замкнуло, силы вытекли из нее вместе с последней надеждой, оставив полой.

…Что было холодно.

…Что «Ямахи» во дворе не обнаружилось, а за его дверью затаилась отдающая по мозгам тишина. Как, впрочем, и за ее. Удивляться было нечему: в разгар среды мама в институте, у нее шесть пар, научная работа, а значит, ранее восьми вечера дома ее не ждать. А Юлька вышла в офис, не рванешь к ней за утешением. Одно спасение – Коржик. Помнит Коржика. Жалобно мяукнув, кот уже на пороге упал под ноги – и все, и по пятам, и больше ни на шаг, пока она, не находя себе места, бессистемно шарахалась по квартире привидением.

…Что устала бояться молча, устала держать себя в узде. Рухнула на кровать, зажмурилась, и истерика прорвалась наружу, выжигая остатки живого.

Больше ничего. Морду Коржа у самого лица, отчаянную вибрацию хрупкого кошачьего тельца, щекотные усы и непрестанно тыкающийся в горящие веки холодный, мокрый нос. Пустоту, которой обратилась.

Холодно.

После – опять. Никак не желающий рассеиваться туман… Бледное закатное небо сквозь щелочки опухших век, звон связки ключей в коридоре. Смутно помнит, как, сшибая углы, вылетала на звук в чем была. Как распахнула дверь и изваянием застыла на пороге, не в состоянии осознать картину, что предельно ясно видели глаза. Как наотрез отказывалась им верить… Обрывки диалога и собственные тщетные попытки стереть гримасу отчаяния с пылающего лица. Простуженно-сиплое: «А где Егор?» Как засасывало в черную дыру.

– …Квартиру снял… Ключи отдал… Миша.

…И свое зацикленное, глупое, звучащее глухим, бессмысленным рефреном откуда-то издалека:

– Где Егор?..

Не доходило до нее, не хотело доходить, не могло осесть и уложиться в липкой, вязкой манной каше, в которую в одночасье превратился мозг. Сердце заявило категоричный протест против невыносимой пытки и остановило ход.

– Не знаю. Где-то… Не отчитывался.

Миша… Как с угрожающей скоростью приближался пол. Как, опершись плечом о косяк и глядя сквозь этого человека, упрямо выстаивала… Непонятно зачем.

Беспокойное:

– А вы ему кто?

Голос еще помнит. Явно занервничал этот Миша, наблюдая реакцию незнакомой зареванной девахи. Два валика вместо глаз и красные пятна на лице, без всяких сомнений, обратили ее страшилой. Набитым лезущими из-под кожи иголками Страшилой[38]. Помнит, как плевать на все было. Из нее словно изъяли саму сущность, саму жизнь, душу, нашпиговав кожано-костяной мешок иглами и соломой. Начни кто в эти секунды нож ей под ребра всаживать, может, и не заметила бы.

Помнит, как подумала, что нет теперь никакой разницы кто. Больше никто, значит. Как медленно оседало понимание, и кто-то обдирал внутренности, снимая слои тонкими лоскутами. Как больно дышалось. Как вертелись и плыли бежевые стены коридора. Как холодно и пусто было. Как звенело искаженное пространство. Здесь две недели назад он целовал ее в лоб перед тем, как разойтись на ночь.

– …Никто. Соседка.

– Девушка?.. – позвал новоявленный сосед. Голос зазвучал тревожнее, и стало понятно: точно напугала. «Приятное», должно быть, вышло знакомство, запомнит этот… Миша. – Слышите меня? Слушайте… Девушка-а-а? Эй?!

Еще кивнула, помнит. Да, заставляла себя включиться и воспринимать, а взгляд вцепился в выглядывающие из-под подворотов его джинсов кричаще-красные носки. Это огненное пятно помогало держаться на поверхности.

– Не знаю, как вас зовут… Короче, если честно, неожиданно очень вышло-то все…

…Как этот Миша, нарушив границы, взял за плечи и подтолкнул вниз, вынуждая осесть прямо на кафельную плитку пола и упереться лопатками о холодную стену. Как сам присел напротив, и оказалось, что глаза за стеклами очков серо-зеленые. Вроде.

– Для подстраховки. Короче… – голос глушился провалами сознания. – …Я меньше недели назад здесь был, смотрел квартиру, и он говорил, что раньше чем через месяц по-любому не сдаст, если вообще сдаст… Вдруг звонит внезапно… что готов передать ключи… Переселяюсь… тихоньку.

– М-м-м…

– Если честно… Как вас зовут хоть?

– У… Уля…

…Как смотрела на этого Мишу и не видела. Спроси ее кто потом, как Миша этот выглядит,