Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

ты ведь меня тогда услышал, Егор! Она не связалась с подворотней, не попала в дурную компанию только благодаря твоему решению прекратить общение. Ты ее туда ввел, и ты же вывел. Она подтянулась, избежала позора второго года, не завалила ЕГЭ, успешно поступила в вуз. И закончила! Только благодаря тому, что ты наконец осознал свое тлетворное влияние и оставил ее в покое! Ты перестал тянуть ее за собой, – «Вниз…» – и она выросла правильным, хорошим, достойным человеком, сосредоточилась на действительно важных в этой жизни вещах. Все, что у нее сейчас есть, есть только благодаря твоей совести! Сама она в своей покорной привязанности не осознала бы никогда. И ведь не осознает, Егор… – теть Надя вновь зажмурилась, и слезы градом крупных горошин посыпались по бледным впалым щекам. – Егор, уже тогда, в свои шестнадцать-семнадцать лет, ты понимал, о чем именно я тебя прошу, что стоит на кону. Неужели сейчас не понимаешь? Неужели думаешь, что с тех пор что-то изменилось? Нет! Она по-прежнему готова следовать за тобой куда угодно, впитает что угодно и вытерпит от тебя что угодно. А ты, Егор… Ты же ее обрекаешь!

«„Вытерпит что угодно“…»

…Обрекает. У него что, разве когда-то иначе случалось? Нет, никогда. Он только обрекать и умеет, все так. На страдания. Да он с этого жизнь начал. Вряд ли та, что девять месяцев носила его под сердцем, родила, а потом оставила на автобусной остановке сверток, не терзалась чувством вины. Он начал с рождения – и обрекал, обрекал, обрекал все тридцать лет. Воспитателей. Свой табор. Семью. Как намучилась с ним мама, прежде чем спустя долгие годы неверия он успокоился. Прошло тринадцать лет, но перед внутренним взором до сих пор временами встает потерянный, непонимающий, больной взгляд Ульяны, для которой у него так и не нашлось слов. Аня… Десятки, сотни оборванных связей с людьми. И эта дошедшая до края отчаяния женщина тоже сейчас страдала. Из-за него. Она видела то, что он видеть отказывался: саму его суть.

Сделав очередной внушительный глоток и утерев губы тыльной стороной ладони, теть Надя прошептала: «Господи, прости…», – и продолжила:

– Егор, ты же горе луковое. Ну куда? Куда?!.. Поначалу я надеялась, что обойдется, что она подросла, набралась мозгов и в ней сработает инстинкт самосохранения. Увы. Потом я надеялась, что у тебя хватит совести ею не пользоваться. Но ты… Потом – что ты за день-два наиграешься, бросишь ее… – «Наиграешься и бросишь… День-два…» – Тогда бы она еще как-нибудь отошла от удара. Но ведь я же звоню ей и слышу только одно: «Егор, Егор, Егор…» Она отдалилась от меня, не слушает и слушать не хочет. Она вся в тебе. А про мать забыла…

…Где он? Кухня казалась чужой – хаотичным нагромождением деревянных и железных коробок, призванных вызвать в душе ощущение дома. Непонятное какое-то помещение, могильно холодное, погруженное в вакуум. Не имеющее никакого значения в его жизни… Ведь имело когда-то. Эти квадратные метры были местом силы, любовь жила тут, на кухне. За этим столом.

«Любовь»?..

Л-ю-б-о-в-ь. Слово, еще днем такое понятное, естественное и вбирающее в себя смыслы… Но прямо сейчас, пробуя его на вкус, мозг «слышал» лишь странное сочетание букв. Лю-бо-вь. Смыслы стерты. Они теперь концентрированно слетали с шевелящихся блеклых губ. Введенная в сознание доза убийственна.

– Егор, ты по-прежнему на нее влияешь, слышишь ты меня?! – через ставший нестерпимым звон в ушах все еще умудрялся пробиваться набравший высоты голос. – Она только жить начала! Ты же рушишь моей девочке все! Она бросила работу и осталась ни с чем. Это ведь ты ее надоумил, кто же еще? И кому она нужна теперь, такая «зеленая», без опыта, не проработавшая и года? Кто ее возьмет? Но ей же стало на все плевать. Ее голова забита какой-то ерундой! Ересью! Она занята не делом, а, прости меня, фигней! Гитару с утра до ночи мучает. На курсы какие-то идиотские собралась. Которые безумных денег стоят и не принесут ей ничего, только время потратит. Пять лет высшего образования – псу под хвост! Два языка! Ты думаешь, я не понимаю, откуда ноги растут? Ну хорошо, ты на свое образование начхал, это твое дело. Но ее-то, ее! Ты хоть соображаешь, что творишь? Неужели ты не отдаешь себе отчета, что жизнь моей девочке ломаешь? Что тянешь ее за собой прямиком на дно? Что подаешь дурной пример, учишь безответственности? Чему ты ее учишь? Да ты человека чуть не убил на ее глазах, соседка сверху вчера мне рассказала! – «Стриж… И убил бы…» – Я не верю, что ты не понимаешь! Взгляни на себя, чем ты занят?! Ты в своей жизни ничего не добился, что ты можешь дать ей? Чему научить?

…Улина мать, кажется, кричала, а Егор смотрел сквозь нее, не реагируя ни на громкость звука, ни на мимику, ни на эмоции. Точно так он когда-то выслушивал вопли разгневанных нянек. Разница между тогда и сейчас в том, что тогда он толком ничего не чувствовал и, стало быть, ему было все равно. Сейчас уже тоже все равно: он умер.

«Отойдет?.. Если что?..»

…Далекий звон. Уставился в пустоту, периферией сознания фиксируя, как стакан, выпав из ходящей ходуном руки, покатился по столу, как чайного цвета жидкость струйкой потекла на пол. Лужа… Не дышалось… Как она попыталась ликвидировать последствия салфетками, но уже спустя секунды махнула рукой.

– Егор… Очнись! Ты ведь переломишь ее об колено и вышвырнешь! Что я, тебя не знаю? Знаю! Ты на моих глазах вырос! Ты и сам себя прекрасно знаешь. – «Да…» – У тебя сегодня одна, завтра другая, а послезавтра третья. Ты их как перчатки меняешь, вот только-только девочку какую-то к себе приводил. Рыжую. На моих глазах! Прошло две недели, и… Уля… Неужели тебе мало? – теть Надя, прикладывая к опухшим глазам салфетки, рыдала, вода падала на его оголенные провода… Электрический стул для души работал по прямому назначению. – Да у тебя же их сотни. И еще сотни будут. Когда ты успокоишься? Куда ты подевал свою совесть? Что ты хочешь, чтобы я, глядя на это, тебе сказала? Зачем тебе моя дочь, ответь! В коллекцию?!

…Эта женщина здесь потому, что видит суть, сердцевину. Гнилое зерно… Присыпанное обрушившимися как снег на голову и сметшими с ног чувствами, запорошенное отчаянным желанием жить. Жить с верой в то, что способен не только разрушать, но и строить, что все еще иначе может быть. Что «такой». Что любовь – вечный свет и одолеет тьму. Но правда в том, что зерно никуда не